— Игнат! — гаркнул я в коридор, высунув голову.

Мой верный цербер материализовался мгновенно.

— Здесь, Андрей Петрович.

— Организуй нам ужин. Сюда. Прямо в номер. Самое лучшее, что найдешь на кухне. Стерлядь, расстегаи, рябчиков, икры. Шампанского. Плачу тройной тариф за скорость.

Игнат ухмыльнулся в усы, козырнул и исчез.

Я вернулся в комнату. Аня сидела в глубоком кресле, сбросив туфли. Ножки у неё были маленькие, изящные, обтянутые чулками. Она откинула голову на спинку, глаза были закрыты.

— Мы победили? — спросила она тихо, не открывая глаз.

— Мы их сделали, Аня. Всухую. Как детей.

Я подошел сзади, положил руки ей на плечи, начал разминать затекшие мышцы. Она мурлыкнула, выгибаясь навстречу моим рукам.

— Генерал дал нам карт-бланш. Полный иммунитет. Мы теперь государство в государстве, Аня. Ни одна собака не гавкнет без команды из Петербурга.

Она открыла глаза.

— Значит, всё хорошо?

— Не просто хорошо. Мы перешли на следующий уровень.

Дверь скрипнула. Половые, кланяясь чуть ли не до пола, начали вносить подносы.

Ужин был варварски роскошным. Запеченная стерлядь, дымящиеся горшочки с жарким, гора пирожков, запотевшая бутылка шампанского, которую здесь, видимо, хранили для визита самого Императора.

Мы ели жадно, прямо руками, макая хлеб в соус, запивая ледяным шампанским. Напряжение последних недель, страх перед провалом, ужас перед Опперманом — все это требовало выхода. Мы смеялись над какой-то ерундой, я пересказывал ей, как вытянулось лицо губернатора Есина, когда сработал мой «кирпич».

Когда с едой было покончено, наступила другая фаза голода.

Аня подошла ко мне, держа в руке бокал. Её щеки горели румянцем, глаза блестели. Платье, строгое, дорожное, вдруг показалось мне лишним препятствием.

— Знаешь, Воронов, — прошептала она, ставя бокал на стол и подходя вплотную, так, что я чувствовал жар её тела. — Ты сегодня был… невыносимо самонадеянным.

— Тебе не понравилось?

— Я была в восторге.

Она потянула меня за лацканы сюртука.

* * *

Утро встретило меня не похмельем, а холодной, звенящей ясностью.

Я оставил Аню досыпать в гостинице под присмотром Игната и пары пластунов. Моя следующая встреча требовала одиночества. И полной концентрации.

Особняк Демидовых выглядел так же помпезно, как и месяц назад, но теперь я видел то, чего не замечал раньше. Трещина на штукатурке у карниза. Потускневшая позолота на воротах. Нечищеный снег у бокового входа.

Запах упадка.

Швейцар, тот самый, которого Игнат в прошлый раз припечатал к стене, узнал меня. Он побледнел, вытянулся во фрунт и распахнул двери так быстро, словно боялся, что я пройду сквозь них, не открывая.