— Вогулы… — Демидов побледнел. — Ты связался с дикарями? С язычниками?

— Дикари оказались умнее твоих приказчиков, Павел Николаевич! Они знают цену камню.

Я подошел к карте на стене и провел пальцем жирную линию.

— Логистика. Сейчас ты возишь руду на лошадях по грязи. Полгода — распутица, заводы стоят. Я предлагаю другое решение. Не рельсы. От этого сам отказался — слишком уж долго и затратно колейку делать… паровой вездеход. Пока паровой, а там посмотрим.

Демидов молчал. Он сидел, ссутулившись, как старик. Весь его аристократический лоск слетел, оставив голую, испуганную суть человека, который понимает, что его мир рушится.

— Ты хочешь перестроить всё… — прошептал он. — Камня на камне не оставить.

— Я хочу, чтобы ты перестал топить небо ассигнациями, — я сел напротив и посмотрел ему прямо в глаза. — Слушай меня, Павел. Твои «традиции» — это кандалы. Они тянут тебя на дно. То, что я предлагаю, — это спасательный круг. Да, он жесткий. Да, он из железа и пара. Но он держит на плаву.

Он поднял на меня взгляд, полный мучений.

— Но если мы всё изменим… если мы откажемся от того, как делали деды… что останется от Демидовых? Мы станем просто… придатком к твоим машинам?

— Вы останетесь хозяевами, — соврал я. Или не соврал. — Но хозяевами умными. Которые управляют процессом, а не молятся, чтобы горн не погас.

* * *

Тишина в кабинете сгущалась, как кисель. Демидов сидел, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. Казалось, он сейчас либо взорвется, либо рассыпется в прах от злобы.

— Ты считаешь копейки, как уличный лавочник, — процедил он наконец, и в его голосе звенело ледяное презрение. — Ты тычешь мне в нос своими графиками и весами, словно это имеет значение перед лицом Истории. Ты, безродный пёс, пытаешься учить меня управлять колоссом, который стоял здесь, когда твои предки еще в лаптях навоз месили.

Он рывком поднялся на ноги. Сюртук натянулся на груди. Лицо пошло красными пятнами. Лев решил рыкнуть напоследок.

— Мой опыт! — гаркнул он, ударив ладонью по столу, но звук вышел глухой и ватный. — Моё чутьё! Ты не понимаешь масштаба. Ты видишь уголь, а я вижу Империю! Ты видишь шлак, а я вижу славу рода! Убирайся вон со своими турбинами!

Я даже не пошевелился. Сидел в кресле, и смотрел на него, как психиатр на буйного пациента. Его крик разбивался о мое спокойствие.

— Слава рода, говоришь? — тихо переспросил я. — Павел Николаевич, давай отбросим лирику. Твоя «слава» сейчас стоит ровно столько, сколько за неё дадут старьевщики.

Я взял со стола лист бумаги, на котором только что набросал примерный расчет потерь, и поднял его перед собой.