— Назад! — орали казаки Савельева, выставив пики. — Не подходить! Зараза!

— Пустите! Хлеба! — неслось в ответ. — Воронов добрый! Он спасет!

Они давили. Задние напирали на передних. Кто-то падал в снег и уже не вставал.

Я взобрался на телегу, служившую трибуной. На мне был костюм из плотной парусины, пропитанный смесью воска, дегтя и льняного масла, лицо закрывала маска, пропитанная уксусом и камфорой.

— Слушать всем! — мой голос, усиленный рупором, перекрыл гул толпы. — Я — Воронов! Я дам вам хлеб! Я дам вам тепло!

Толпа затихла, качнулась вперед.

— Но! — я поднял руку. — Вы принесли с собой смерть. Тиф. Вши едят вас заживо. Я не пущу смерть в мой дом!

Ропот пробежал по рядам.

— Кто хочет выжить — будет слушаться! — продолжил я жестко. — Мы построили бани. Вы будете заходить группами. Стричься наголо — обязательно! Одежду — в котел! Мы дадим новую, чистую. Кто спрячет тряпку — выгоню на мороз!

— Не дамся стричься! — заголосила какая-то баба в толпе. — Срам-то какой! Косу девичью!

— Срам — это в гробу лежать с косой, полной гнид! — рявкнул я. — Или стрижка и жизнь, или идите обратно к Демидову подыхать! Выбирайте!

Жестоко? Да. Но это сработало. Страх смерти пересилил стыд.

Конвейер заработал.

Это было страшное зрелище. В одной палатке сидели «парикмахеры» — дюжие мужики с ножницами для стрижки овец в точно таких же костюмах как и был я. Пол был устлан ковром из волос — русых, черных, седых, детских кудряшек. Волосы тут же сгребали и сжигали в костре. Запах паленого волоса смешивался с запахом карболки и дегтя.

Голые, дрожащие люди бежали по снегу в баню. Там их мыли жесткими мочалками с зеленым мылом, не жалея кожи. Анна, тоже в защитном балахоне, распоряжалась в женской половине. Я видел, как она утешает плачущих, как сама берет ножницы, когда у «цирюльников» дрожат руки.

Одежду мы варили в огромных чанах. Вода в них становилась черной и жирной. Вши всплывали пеной. То, что нельзя было спасти — полугнилые тулупы, тряпье — кидали в огонь.

Степан подвозил из лагеря тюки сукна, валенки, лапти. Мы одевали эту армию оборванцев в одинаковые робы, сшитые на скорую руку портными в лагере.

Но самое страшное было сортировать людей.

Я стоял на выходе из бани, как Анубис на суде мертвых.

— Чистый. В карантинный барак А.

— Температура. Сыпь. В лазарет.

Лазарет наполнялся быстро. Тиф косил людей без разбора. Лекарств у меня не было — только уход, покой, обильное питье, да хинин, который чудом добыл Степан, но от тифа он помогал слабо.

Я видел, как умирают люди. Видел бред, горячку. Видел глаза, полные ужаса.