— Дура! — выдохнул я с восхищением. — Уходи, ошпарит!

— Крути, черт тебя дери, Воронов! — огрызнулась она, упираясь ногой в козлы.

Мы работали в четыре руки. Я тянул ключом, она держала гайку. Вода капала нам на головы, пар шипел, обжигая лицо, грязь хлюпала под коленями.

Металл стонал над нами. Казалось, котел дышит, раздуваясь, как готовая лопнуть жаба. Каждый оборот гайки давался с боем. Резьба скрипела.

— Ещё! — хрипел я, наваливаясь всем весом на рычаг. — Ещё пол-оборота!

Анна вскрикнула — гайка на хомуте сдвинулась, ободрав ей костяшки пальцев, но она не выпустила её, ухватившись сильнее, закусив губу до крови.

Внезапно раздался резкий, звонкий щелчок. Как выстрел пистолета у самого уха.

Я рванулся инстинктивно. Не от котла. К ней.

Я сбил Анну с ног, накрывая её своим телом, вжимая в грязный пол, закрывая голову руками. Я ждал удара. Ждал, что сейчас нас сварит заживо в облаке перегретого пара.

Секунда. Две.

Тишина. Только тяжелое дыхание и стук моего сердца, которое колотилось где-то в горле. И шипение… но тихое.

Я приоткрыл один глаз.

Пар не валил клубами. Котел стоял целый. Щелчок — это просто села на место перекошеная шайба. Или металл сыграл, принимая форму обжима.

Хомут держал. Течь прекратилась.

Я лежал на ней, придавливая своим весом к полу. Мы были оба мокрые, грязные, как черти, перемазанные сажей и маслом. Мое лицо было в сантиметре от её лица.

Я видел капельки пота на её носу. Видел расширенные зрачки, в которых отражался отблеск топки. Видел, как пульсирует жилка на её шее.

Она часто, прерывисто дышала, и её дыхание смешивалось с моим. Теплое, живое.

— Не рвануло? — прошептала она, не делая попытки выбраться из-под меня.

— Вроде нет… — прохрипел я.

Я медленно поднял голову, оглядываясь.

Красная черта была пройдена.

— Двенадцать! — донесся сверху ошалелый вопль Раевского. — Двенадцать, держит! Держит, сукин сын!

Цех взорвался криками. Мужики орали, кидали шапки вверх. Кто-то хлопал Архипа по спине.

А мы все еще лежали в грязи под этим железным брюхом.

Я посмотрел на Анну. На её щеке была черная полоса от сажи. Волосы выбились, прилипли к мокрому лбу.

Она была… великолепна.

Красивее всех барышень на балах, красивее любой, которую я видел в прошлой жизни. В ней была энергия. В ней была такая же дикая, неукротимая тяга к жизни, как и во мне.

— Ты сумасшедшая, — сказал я тихо, улыбаясь как идиот. — Ты же понимаешь, что мы могли сейчас улететь на Луну?

— Зато вместе, — вдруг сказала она, и уголки её губ дрогнули в ответной улыбке. — А то одной там скучно.

Я не хотел вставать. Я хотел лежать так вечность, чувствуя её тепло сквозь мокрый тулуп, слушая гул прирученного зверя над головой.