— А-а-а-а!

Удар.

Деревянный клин, державший левую опору, вылетел пулей. Балка, потеряв упор, спружинила и отскочила.

«Ерофеич» потерял последнюю точку опоры.

Я прыгнул в сторону, вжимаясь лицом в колючий снег, перекатываясь, пытаясь уйти из-под удара воздушной волны.

БУМ!

Земля подпрыгнула. Меня подбросило, зубы клацнули так, что я прикусил язык до крови. Снежная пыль взметнулась белым облаком, накрывая всё вокруг. Грохот удара отдался в печенках, в каждом позвонке.

Потом наступила тишина. Глухая, звенящая. Слышно было только, как сипит пар из предохранительного клапана.

Я лежал, уткнувшись носом в рукав, и боялся открыть глаза.

Он перевернулся? Разбился?

— Живой… — прошептал кто-то рядом.

Я поднял голову, сплевывая красную слюну на снег.

«Ерофеич» стоял.

Он не перевернулся. Он стоял на своих деревянных лапах, ровно, гордо, по брюхо в облаке снежной пыли. Снег под ним просел, спрессовался, но… держал! Он не провалился до земли! Он не утонул!

Мои широченные гусеницы, над которыми мы корпели, проваривая их в масле, сработали как снегоступы. Четыре тонны распределились по площади, и давление на грунт оказалось не больше, чем у лыжника.

— Стоит… — просипел я, чувствуя, как начинает колотиться сердце — только сейчас, запоздало догоняя события.

Ко мне подбежала Анна. Она упала на колени прямо в сугроб, хватая меня за плечи, тряся, ощупывая лицо дрожащими руками.

— Ты идиот, псих! Ты сумасшедший! — кричала она, и по её щекам текли слезы. — Тебя же могло… всмятку!

Её глаза были огромными, черными от расширенных зрачков. Она колотила меня кулачками по груди, вымещая страх.

— Расчет… — прохрипел я, пытаясь улыбнуться разбитыми губами. — Расчет верный, Аня. Площадь опоры…

— К черту расчет! — она вдруг обхватила мою шею руками и прижалась мокрой щекой к моей щеке. — Живой… Господи, живой!

Архип подошел к машине. Осторожно, как к дикому зверю. Пнул трак носком сапога. Тот отозвался глухим, надежным звуком.

— Ну, Ерофеич… — прогудел кузнец, снимая шапку и вытирая пот со лба, несмотря на мороз. — Ну и напугал ты нас, ирод окаянный. Характер-то… характер дедовский, точно.

Он повернулся ко мне, сидящему в снегу в объятиях Анны, и широко ухмыльнулся в бороду.

— Амортизация, говоришь, Андрей Петрович? Дерево сыграет? Сыграло, мать его! Да так, что у меня чуть сердце не остановилось!

Сенька и Яков хохотали, присев в снег, сбрасывая напряжение. Это был истерический смех людей, которые только что заглянули в глаза бездне и показали ей кукиш.

Я осторожно отстранил Анну, заглянул ей в глаза.

— Ну что, инженер Демидова? — тихо спросил я. — Мы на плаву. Точнее, на снегу.