— Деньги, оружие и боеприпасы, провиант, надежные бойцы, военно-статистические сведения. В Боснии и Герцеговине проживает более миллиона человек — неужели среди них не найдется полсотни тысяч бойцов? К нам примкнут русские добровольцы — кадровые офицеры, черногорские и сербские четники. Объединив православных и мусульман, можно победить. Нужно победить!

— Я не понимаю, генерал, зачем вам это нужно? Какое вам дело до территориальной целостности Османской империи?

— Немцев не люблю! — ответил я с усмешкой. — А если говорить без дураков, то мой ответ прост: желаю спасти честь Российской империи!

— Понимаю, — задумчиво протянул Кундухов.

Для него, осетина, понятие чести не было отвлеченным понятием. На Кавказе за оскорбление чести убивали.

— А вы, Муса? Что движет вами?

Бригадный генерал замялся с ответом, огладил двумя руками бороду.

— Я ищу для своего народа новую родину, Ак-паша.

* * *

В чудесном расположении духа я возвращался в гостиницу. Снова и снова перебирал, как бусинки, фрагменты беседы с Кундуховым. Многое осталось недосказанным, в чем-то мы соврали друг другу. Но в чем-то сумели неплохо навести мосты. Например, я подсказал Мусе идею объявить народный сбор денег на борьбу с неверными, когда официально подтвердится намерение Европы подарить Боснию австриякам. Или выпросить через Рашид-пашу картечницы Гатлинга у египетского хедива — у него таковых аж шесть штук. Или раздобыть частный пароход для перевозки добровольцев в черногорский Бар, нагрузив его максимально возможным количеством винчестеров и хотя бы десятком горных орудий.

— Господин генерал! — обратился ко мне портье. — Наверху вас ожидает русские офицеры. Я не осмелился их задерживать.

— Так поступайте и впредь, — милостиво кивнул я и пошел к лестнице, напевая одну и ту же строфу из оперетты «Перикола» Жака Оффенбаха: «я не герой, я не герой…».

В моих комнатах ожидали Кошуба, Николенька и незнакомый мне вольноопределяющийся со знаками различия военного топографа.

— Ваше превосходительство! Я помню, что вы приказали нам молчать о пропаже бриллиантов, — слегка заикаясь, обратился ко мне бледный и взволнованный Ванечка. — Но это дело, столь же деликатное, сколь же бросающее на нас, на все ваше окружение, тень, заставило меня предпринять тайное расследование. И оно увенчалось успехом. Лучше бы я его не затевал.

Он повесил голову и тяжело задышал.

Я вздрогнул.

— Ну же, подпоручик, имейте мужество, сказав «А», сказать «Б»! Кто?

— Подлый вор из нашей ординарческой семьи, ваше превосходительство. Если бы кто-то указал на него, я бы счел подобное обвинение клеветой и вызвал бы обидчика на дуэль. И вдруг это оказалось истинной правдой.