Воронцов, в продолжении всего разговора хранивший молчание и лишь красневший вслед за тем, как «основной фигурант» бледнел, похоже, окончательно перепугался.

— Увольте, Александр Павлович! Я и так уж в немилости. А а ну как дойдёт до государыни?

— Ну а кто? Мне тоже как-то не к лицу… Но делать что-то надо. Поищите выходы в эту сторону, я тоже подумаю, что тут можно сделать. Надо добиться облегчения для Александра Николаевича! Что вы вообще слышали об этом Шешковском? С кем он дружен, в каких кругах вращается?

— Никто с ним знакомств не водит, — с презрением ответил Воронцов. — Люди его круга не котируются в обществе!

— Но хоть что-нибудь про него известно?

— Ну, разве что глубокая религиозность!

— Что вы говорите? Неожиданно!

— Да, и как говорят, эта его пыточная комната в Тайной экспедиции сплошь увешана иконами!

— Это интересно… Верно, на сей предмет стоит мне повыспрашивать у Андрея Афанасьевича!

Дальнейшие выяснения через Самборского показали, что господин Шешковский, действительно, очень набожен, и наибольшее влияние к нему имеет настоятель Казанской церкви протоиерей Серафим. С ним поговорили; тот переговорил с окормляемым им господином, и вот я получил возможность побеседовать с самым страшным человеком Российской Империи. Поскольку визит этого господина в Зимний дворец был бы неуместен, я сам посетил его в сопровождении Воронцова.

За столом, заваленном грудами бумаг, едва различимых под мерцающим светом двух восковых свечей, я разглядел мозглявую фигуру невысокого, сгорбленного, полного господина, кротко улыбавшегося мне. Ему было, пожалуй, уже под семьдесят лет. Жирный, в мягких складочках, точно взбитый из сливок, подбородок был тщательно выбрит, серые глаза глядели вяло и сонно; умильные, полные губы, смиренно и ласково сложенные, казалось, готовы были к одним ободряющим привет и ласку словам. Одет Шешковский был очень скромно, в простой, без затей, серый сюртучок, скромно застёгнутый на все пуговицы. Лишь орден Св. Владимира, надетый, видимо, в честь визита высочайшей особы, оживлял его унылый образ.

Увидев меня, Степан Иванович поспешно встал из-за стола и нижайше мне поклонился.

— Ах, Ваше Высочество! Как счастлив я видеть вас в скромной своей келье! Не вспомню, чтобы столь высокородные гости посещали меня… Вот, прошу вас, — угодливо засуетился он, — присаживайтесь сюда!

И вот этого тихого и вежливого Степана Ивановича боялся весь Петербург. Все имели грехи, и все верили, что Шешковский о них прекрасно знает. Имея тайных лазутчиков, он знал все, что происходило в столице: не только преступные замыслы или действия, но и даже вольные и неосторожные разговоры.