Считавший себя незаконно лишенным короны, Павел либо до смерти скучал, либо играл в войну, по 10 часов в день выкрикивал команды, воображая себя, очевидно, то Петром Великим, то своим кумиром королем Пруссии Фридрихом II. Все, что угодно, могло вызывать в нем раздражение и гнев: придворные трепетали в его присутствии.
— Пажи боятся Великого князя много более, чем самой Государыни императрицы, — признался мне Игнатьич.
Мария Федоровна, родная мать протагониста, показалась мне особой одновременно хитрой и в то же время крайне недалёкой. Есть такая категория людей, что запросто кого угодно объегорят на гривенник, и в то же время совершенно спокойно прохлопают лежащие прямо у носа своего миллионы, просто потому, что слишком заняты, выкруживая указанный гривенник. В девичестве София Мария Доротея Августа Луиза Вюртембергская, она была ещё молода — ей шел 28-й год, но, из-за специфических интеллектуальных свойств супруга скучала, целыми днями занимаясь лишь вынашиванием детей и шитьём. Однако жестокие выходки и приступы ярости становились все более частыми; доходило до того, что Павел оскорблял жену даже в присутствии слуг!
Сестры наши были ещё совсем маленькие: Александре шел 5-ё год, Елене, которую все называли «Елена Прекрасная», — 4-й. Была еще дочь Мария, совсем кроха: у неё только резались зубки. Они жили с родителями, но виделись мы достаточно часто, чтобы они помнили своих братьев. Держались они довольно непринуждённо и любили с нами играть; но я очень быстро от этого уставал и уходил заниматься. Впрочем, общение с этими крохами прекрасно разгружало мою голову после ужасов французской грамматики!
Болезнь прошла, и нас начали посещать обычные учителя. Указанный выше Андрей Афанасьевич Самборский учил нас Закону Божьему, а Фредерик Сезар Де Ла Гарп, молодой, энергичный швейцарец, — французскому языку. Последнего Салтыков просил об усиленных со мною занятиях, и мы плотно занялись зубрёжкой французских глаголов. Ужасная вещь! Ла Гарп оказался терпеливым и доброжелательным преподавателем, хотя педагогическая доктрина 21-го века нашла бы в его методике немало несообразностей и пробелов.
Глава 4
Ночь, наконец-то, ночь. Только сейчас я могу побыть наедине со своими мыслями — днём этого не позволяют мне и постоянная мелочная опёка, и занятия с г-ном Ла-Гарпом, и навязчивый энтузиазм братца Константина. Теперь же я могу, свернувшись во тьме под шёлковым одеялом, хоть немного подумать о случившемся со мною.
Прежде всего, как я тут очутился? Что случилось с моим миром, возможно ли мне вернуться в него, или же я навсегда останусь здесь, в 18 веке? Вспышка, всепоглощающий свет, и… вот я здесь. Увы, мои школьные знания физики не дают мне ни шанса разгадать эту загадку. Что же, положу себе, как аксиому, что моё прежнее тело исчезло, и возврата к прошлой жизни уже не будет — надо устраивать себя здесь и сейчас, в этой, невесть как, сложившейся реальности.