Рассказывая о поездке, Петя оживился; казалось, его до сих пор захватывают представшие ему невероятные картины. Дядя же его был далеко не в восторге.

— Да, пустил пыль в глаза князь Потёмкин с этою поездкой! — недовольно заметил Салтыков-старший. — Осьмнадцать миллионов грохнули на покатушки сии.

— В Севастополе — продолжил Петя, — мы видели наш новый, только выстроенный флот. Бухта его очень живописна и примечательна: высокие горы полукружием огибают широкий и глубокий залив, очень удобный для стоянки судов. Эту знаменитую пристань полуострова Херсонеса Таврического, Государыня Императрица и назвала Севастополем. Видел бы ты это, Саш… Ваше высочество! Вообще, Крым — живописнейшее место, с роскошными долинами и горами; они так прелестны, что все прилежащие селения походят на сады. А климат там много приятнее: в феврале уже, бывает, там пашут землю, в марте — сеют, и урожаи замечательные!

— Да ты про фейерверки лучше расскажи — влез в разговор настырный Курносов. — Фейерверки-то были?

— Оооо! Такого количества фейерверков, доложу я вам, Ваше высочество, я не видел и в Петербурге, и верно, уже не увижу за всю свою жизнь. В каждом городе были празднества, представления, куртаги. Впрочем, вы, верно, ещё насмотритесь на это в Москве!

Костя меж тем достал шпагу из ножен и начал втыкать её прямо в паркет. У меня зубы заныли при мысли, сколько будет стоить ремонт. Хорошо хоть платить не мне!

— Простите, что прерываю ваш разговор, ваши высочества — наконец, не выдержал Де Ла-Гарп, до сих пор терпеливо ждавший окончания беседы с Петей Салтыковым, — но нам надобно начинать урок. Вы позволите, господин офицер? — со значением спросил он Петю, и тот, правильно поняв тон вопроса, забрал шпагу и раскланявшись, удалился на верхний этаж, в апартаменты Николая Ивановича.

— А я хочу поиграть с Петей! Я так давно не видел Петю! Я люблю Петю, а тебя — нет! — злобно выкрикнул Курносов в лицо Де Ла-Гарпу.

Швейцарец отнёсся к этому афронту совершенно стоически.

— Ваше Высочество, всем нам следует исполнять свой долг. Вам — учиться, а мне — учить. Извольте присесть и мы начнём урок!

— Нет!

Константин вдруг страшно разозлился. Щёки его налились румянцем, глаза стали маленькими, противными и злыми. Он упёрся, и более часа не желал приступать к занятиям.

— Давай уже учиться, Кость, — просил я его. — Надоело уже ждать!

— Ну тебя, ябеда! — огрызнулся на меня тот и демонстративно отвернулся. Ла-Гарп положил руку ему на плечо, и тут произошёл взрыв — Курносов набросился на него с кулаками! Он ругался, царапался, выл, а под конец — вцепился в руку швейцарца зубами! Бедный учитель побледнел, на лице его отразилось такое страдание, что я сам почувствовали, как ему больно; но ударить маленького засранца он так и не посмел.