— Но зачем же брить бороды и заставлять женщин плясать в ассамблеях? — не сдавался Карамзин. — Зачем ломать наши древние обычаи?

— Ну, во-первых, мы и не знаем,наши ли это обычаи. То же ношение бороды — не приняли ли мы его от азиатов? Скажем, византийцы про князя Святослава говорили, что он имел кругом бритое лицо, и только один клок волос на затылке. Может, это наше древнее обличье? А что касаемо женщин — опять же мы не знаем, как женщины вели себя в древности. Возможно, они были посмелее и посвободнее, чем боярыни 15 века, скованные обычаем, выросшим у нас под чуждым татарским влиянием. Ну, то есть вы понимаете, о чём я говорю? Вы берете древнее наше узаконение и объявляете его строго нашим, самородным, а это совсем не так! В самой глубокой древности, как впрочем, и поныне,

Но главное даже не это: царь Пётр, в отличие от вас понимал, что крепкая армия требует и иной промышленности, и иного образования, и совершенно иного государственного устройства.Любое общество, просто для того чтобы выжить, должно уметь меняться, воспринимая опыт иных стран. Посмотрите на Польшу — они совсем немного не сумели вписаться в современный мир, и исчезли. То же мы видим сейчас с осколками великой империи Моголов; Китаем, а не так уж давно это случилось с империями инков и ацтеков. Нет, надо хватать новые знания везде, где только можно дотянуться, и пользоваться ими; иначе нас ждёт судьба ацтеков.

Похоже, Карамзин не совсем понял слово «вписаться», но в целом явно уловил мою мысль.

— Так что ваше поклонение старине — продолжил я — это такая же глупость, как старообрядчество. Вот не всё ли равно Богу, как ему крестятся — двумя перстами или тремя? Это такая ерунда, что даже обсуждать это глупо, а ведь люди на костёр из-за этого шли!

После недолгой дискуссии на религиозные темы Карамзин перешел к самому болезненному для наших дворян вопросу:

— Ваше Величество всемилостливейше освободило крестьян, отняв у господ всю власть над ними, и теперь они вольны жить, где угодно. Хорошо. Но мы повсеместно видим, что сии земледельцы, не имея земли, которая, о чем не может быть и спора, есть собственность дворянская. И выходит, что крестьяне или остаются у помещиков, с условием платить им оброк, обрабатывать господские поля, доставлять хлеб куда надобно, одним словом, работать для них, как и прежде, — или, недовольные условиями, переходят к другому, умереннейшему в требованиях, владельцу. И что же мы видим? Надеясь на естественную любовь человека к родине, господа теперь предписывают им самые тягостные условия! Дотоле щадили они в крестьянах свою собственность, — тогда корыстолюбивые владельцы хотят взять с них все возможное для сил физических: пишут контракт, а как земледельцы не исполнят его, — сразу же тяжбы, вечные тяжбы!