— Они всегда могут уйти! — возразил я. — Теперь крестьянам нет необходимости терпеть произвол!

— Уйти? Прекрасно! — воскликнул Карамзин тоном, не допускавшим и мысли о том, что он действительно одобряет такой шаг. — Да, иныеиз крестьян ныне здесь, а завтра там, — но не потерпит ли казна убытка в сборе подушных денег и других податей? Не останутся ли многие поля не обработанными, многие житницы пустыми? К тому же, ведь давно известно — не вольные земледельцы, а дворяне в наибольшей мере снабжают рынки зерном; что будет теперь без этого источника хлеба?

И Карамзин уставился на меня испытующим взором, уверенный, очевидно, что именно я персонально ответственен за каждый пустой амбар и невозделанное поле.

От этих инфантильных наездов я начал постепенно закипать. Вопросы, какие мне сейчас задавал этот тип, всегда характерны для людей, которые ничего тяжелее гусиного пера не держали в руках. Те, кто когда-то был занять хоть каким-то полезным, производительным делом, прекрасно осведомлены: никогда не бывает так, что всё идет легко и гладко! Когда делаешь реальное дело, постоянно сталкиваешься с разными непредвиденными трудностями, проблемами, косяками; особенно характерно это для тех, кого называют «интеллигенция».

— Да, какие-то поля окажутся невозделанными, а подушные — неуплаченными. И что же? Представляется, это небольшая плата за то, что мою — да что там мою! За то, что вашу, высокоуважаемый Николай Михайлович, драгоценную голову не срубят гильотиной и не начнут таскать ее по улицам на пике! А поля — ну что там, поля, это деложитейское! Мы живём в эпоху перемен, и надобно, чтобы прошло некоторое время, пока люди не научатся разумно действовать в новых условиях. Конечно, крестьянин, отпущенный из крепости, непривычный к воле, поначалу будет тыкаться, как слепой теленок, допуская всяческие промашки. Но он научится, я вас уверяю, непременно научится располагать своею свободой!

Николай Михайлович на моменте про голову на пике несколько стушевался, однако же, скоро оправившись, вновь стал нападать на мои реформы, развернув теперь наступление с другой стороны.

проговорили мы долго, а мне, между тем, уже надо было уже готовиться к заседаниям Конгресса. Карамзин же, судя по всему, не исчерпал еще и половины своих ко мне вопросов. Поэтому я, предвосхищая дальнейшие дискуссии, предложил ему:

— Николай Михайлович, Россия велика, порядка в ней мало, потому можно обсуждать ее беды и неустроения бесконечно! Давайте мы поступим по-иному: вот у вас есть сейчас газета, не помню правда, как ее называют…