[2] Ксёндз — польский, а также белорусский и украинский католический священнослужитель.
[3] Само понятие «Засечная черта» появилось гораздо позже. В исторических документах того времени для обозначения этих пограничных укреплений использовали другое название — «Заповедь» (т.е. «запрет», «запрещение») или «Государева заповедь».
Глава 4
Отступающие конные татарские рати через день пути вдруг наткнулись на выстроенные поперёк стометрового шляха рогатины. С обеих сторон шлях сжимал непроходимый тысячелетний лес. Татары попытались разобрать рогатины, но были обстреляны из-за деревьев и запаниковали. Окруженные со всех сторон и были вынуждены сдаться.
Воротынский ехал на коне вдоль распластавшихся на земле воинов крымского юрта, лежащие так уже почти сутки, до конца не веря в случившееся.
— Посчитали, сколько их? — спросил князь.
— Считают, — буркнул второй воевода.
Но и так было видно, что пленных много. Очень много.
— Считанных мы в рогатины и сразу угоняем. Заиндевели многие.
— Так, заставь подняться! Души позастужают… Возись потом с ними.
— Да и бог с ними. Меньше мороки, коль помрут.
— Я те помру!
Воронцов ткнул кулаком Тёмкину под самый нос.
— Государь строго настрого указал сберечь всех, кого можно. Все души свою цену мают.
— Вот-вот… — буркнул воевода. — Сам-то понимаешь, что говоришь? Души считать на гроши?
— Всё условно. Не по головам же их считать. Не скот ведь!
— Скот хоть продавать можно, а души, как на деньги считать?
Воевода помолчал, недовольно сопя, но продолжить разговор не решался.
— Что ещё сказать хочешь, Григорий Иванович?
Воевода басовито откашлялся в рукавицу и, хмуро глянув направо-налево, сказал:
— Не знаю, заметил ли ты, Александр Иванович, как умирали басурмане?
— Я не поспел за тобой…
— Ну, да… Ну, да… Зато и я, и наши все заметили. Мы погнать-то их погнали… И даже били мечами, но… Они умирали раньше.
— Как это? — удивился Воротынский.
— А так! Я догоняю татарина, саблей его хрясь! Татарин падает. Второго… Падает. Третьего… А потом объезжаю после схватки, а они раненые, и живые, но словно куклы скоморошьи.
— В смысле? — Воротынский нахмурился.
— Ну… Как тряпки с размалёванными рожами. Безумные! Правда, вскоре все они отошли в мир иной, но точно говорю я тебе, что души покинули их ещё раньше.
— И что? Может съели чего? — неуверенно воспротивился чертовщине Воротынский, но по спине его пробежал холодок.
— Нее… Ты знаешь, сколько я за свою жизнь татар положил, но доселе такой погибели не видал.
— Бог с ними, Григорий Иванович! Басурмане же! — махнул рукой Воротынский. — Не о том думаем. Нам с живыми душами разобраться надо. Чтобы они не покинули эти тела. Бо царь-государь зело гневен будет.