Робертс посмотрел на меня почти с уважением.

— Тонко, граф.

— Жизнь заставит — и не такому научишься. Особенно когда вокруг людоеды.

Катенуа выслушал благодушно. Лимон, ром и слово «дары» вообще творят чудеса с монархами. Я объяснял: русские уйдут, но вернуться с богатыми дарами. Будет много рома, много «токи», топоров, ножей и иголок. Но для возвращения нужно спокойное место. Мы нашли пустую бухту Тайо-Гоа. Русские хотят приходить туда как друзья дома Катенуа. Стоять, чиниться, брать воду, дружить с женщинами. Держать дом для товаров. И конечно, приносить нашему доброму королю катенуа железо, иглы, ножи, ткань!

Робертс переводил долго и аккуратно. Дом Катенуа, мол, даёт русскому зятю и его людям место, где они могут стоять с миром.

Моана вдруг заговорила с отцом. Я понял только отдельные жесты: на меня, на себя, на море, на сторону бухты. Потом она коснулась моей перевязанной руки и показала на подарки.

Робертс слушал и тихо перевёл:

— Она говорит, что русский вернулся. Не сказал слов разрыва. Дал дары. Если русские будут приходить в Тайо-Гоа, это будет связь с её домом. Если русский нарушит слово, она сама скажет отцу.

— Хорошая жена, — шепнул Левенштерн.

— А вы женаты, Ермолай Ерммолаич?

— Нет. Не успел.

— Ну вот и не судите опрометчиво.

Но Моана сыграла лучше любого посла. Катенуа еще поломался, но после следующей чаши с ромом кивнул.

Через час верховный жрец Доватиа (хорошо мотивированный иголками и ромом) произнес формулу наложения табу. Выйдя на небольшую площадь перед дворцом, он взял ветвь с широкими листьями. Потом одну из моих игл. Провёл ветвью над иглой, над моим свежим тэту, над подарками. Указал в сторону берега, туда, где лежала невидимая отсюда Тайо-Гоа, и, обращаясь к сбежавшемуся народу, сказал несколько слов.

Катенуа повторил их громче, а Тамахай ударил древком копья о землю. Толпа вокруг глухо загудела.

— Что? — спросил я.

Робертс слушал до конца. Потом повернулся ко мне:

— Тайо-Гоа объявлена для всех «табу». Только русские могут туда приходить. Вы получили своё граф

Вот и всё.

Никаких печатей, гербовых бумаг, никакого сената, канцелярии, нотариуса и семи витиеватых подписей внизу. Ветвь, игла, слово жреца, кивок короля и удар копья. Красота! Сказали «табу» — и все встали по стойке смирно.

* * *

Дальше всё пошло быстро.

Послали к берегу людей. Местные принесли жерди, листья, верёвки из волокон. Наши матросы, ворча, потащили ящики и пару связок железа. У бухты поставили лёгкую хижину — скорее навес с амбициями склада, но для начала годилось.

Коробицын, человек цепкий, при слове «склад» оживился почти так же, как Катенуа воспрял при слове «ром». Резанов, узнав, что вожделенное место получено, немедленно распорядился оставить его при хижине.