Блеснув белозубой улыбкой, Теа уверенно произнесла:

— Злой старый кокос.

— Батюшка Федор Иваныч! — возмутился Архипыч. — Они меня ругают!

— Терпи, Архипыч. Господь терпел и нам велел!

Моана серьёзно кивнула:

— Аркипич — хароший старый кокос.

— Вот видишь. Уже прогресс.

Куда сложнее дело оказалось с Кабри.

Очнувшись после коварно устроенной мною пьянки, француз сначала целых полчаса тосковал по Нуку-Хиве. Потом опохмелился и вскоре уже напевал парижские песенки, совершенно забыв про оставленный рай на островах. Впрочем, кое-в чем он оказался последователен: это был не человек, а ходячая жажда.

Просыпался он с клятвой больше не пить. Через четверть часа искал «один маленький стакан для возвращения души». Через час пел, через два — ругал Робертса, англичан, дикарей, каву, судьбу, Бонапарта, снова Робертса и немного меня — за то, что я «варвар, но с приличным погребом».

Однажды он исчез. Не явился ни к завтраку, ни к обеду.

Нашли его у бочки с французской водкой. Жан-Жак где-то добыл коловорот, продырявил бочку и успел вылакать столько, что Эспенберг потом полчаса проверял, жив ли пациент или уже пора сдавать его в естественно-научную коллекцию.

Архипыч прибежал ко мне бледный.

— Батюшка, француз бочку прокусил! Винища выхлестал столько, что кажись, помрет.

— Не боись, Захар Архипыч. Когда француз пьет, это нормально. Это он по родине скучает.

К всеобщему сожалению, Кабри выжил.

Но даже в пьяном виде он иногда говорил полезные вещи. Однажды сидели мы у борта: я, он, сигара и, понятное дело, пар стаканов. Как обычно, на втором стакане Жан-Жак ругал Робертса.

— Англичане, месье граф, — сказал Кабри, щурясь на море, — всегда проигрывают там, где забывают прятать презрение.

— Сильно сказано. Продолжайте, пока ворочается язык!

— Смотрите, месье: они улыбаются королю, кланяются, дарят железо, говорят мягко и уважительно. Но в душе у каждого англичанина сидит лавочник, который считает всех вокруг ворами, клошарами и плохими должниками.

— Робертс тоже?

Кабри расхохотался.

— Особенно! Он заискивал перед Катенуа, но всё равно смотрел на него как на дикаря, которому повезло сидеть на полезном острове. Я этим пользовался.

— Как?

— Очень просто. Дать англичанину говорить. Долго, не перебивая. А потом объяснял королю и жрецам, где он выказал презрение. Местные и сами это чувствуют. Они не глупые, месье, хоть и ходят без штанов.

Надо сказать, я это запомнил. И вообще. решил, что пьяный французский учебник по вредительству может ещё пригодиться.

Еще я потихоньку осваивал свой станок. Горнер, по уговору, получил череп, ну а я — его адскую машину. Череп ему, кстати, понравился — хороший, с зубами и резьбой. Его происхождение швейцарец благоразумно не спрашивал, ну а я не рассказывал. Наука любит тишину.