Резанов холодно посмотрел на меня.

— Вы предлагаете мне тоже кататься с горы?

— Упаси Бог. Для этого у нас уже есть я. Вы могли бы….

Тут я задумался. А чем, собственно, этот хлыщ может поразить туземцев? Анненской лентой? Занудством? Пафосными реяами? Вряд ли….

Думай, Федя, думай.

И тут я вспомнил попытки Резанова, (грубо мною разрушенные), устроить на борту маленький джаз-банд.

— Николай Петрович! Сегодня будет праздник на берегу — вон, уже и костры разожгли. Вам надо взять с собой мандолину!

Камергер недоуменно моргнул.

— Мандолину?

— Ну да. Сегодня же прощальный ужин на берегу. Костры, танцы, король, знать. Вы выйдете и сыграете!

— Перед дикарями?

— Перед людьми, которые сегодня решают, запомнят ли они русского посланника как важного господина или как человека, которого затмил некий граф в мокрых панталонах.

Резанов побледнел ещё сильнее.

— Вы дерзки!

— Зато прав. Я умею красиво кататься на волнах. Вы умеете выглядеть красиво с мандолиной. Пользуйтесь, Николай Петрович!

Он помолчал, потом отвернулся к берегу.

— Вы действительно думаете, что это подействует?

— Уверен. Здесь любят звук, жест, ловкость, смелость. Уверен, вас тут запомнят.

* * *

Вечером берег горел кострами. Гавайцы выставили еду, рыбу, свиней, таро, хлебные плоды, и много-много кокосов. Русские матросы держались бодро и вполне прилично. Крузенштерн одним взглядом удерживал дисциплину лучше, чем иной капитан пушкой и плетьми.

Камеамеа сидел среди своих людей крайне довольный нашим визитом. Моана и Теа устроились неподалёку, смотрели на всё с живым интересом и время от времени переговаривались с местными женщинами.

Янг тоже был там. Кружил вокруг да около короля, переводил, когда надо, улыбался, но на меня косился так, будто я был костью в горле Британской империи.

Сначала был ужин с тарелками из листьев банановой пальмы, потом начались танцы. Гавайские женщины вышли к кострам и стали танцевать свою холлахулу, или как оно у них там зовётся. Крутили грудью и бёдрами, и улыбались так, что у матросов сразу забылись все статьи морского устава.

Резанов сидел напряжённый, как человек перед дуэлью. Когда танец кончился и берег загудел одобрением, я наклонился к нему.

— Теперь вы, Николай Петрович.

Он бросил на меня взгляд, в котором было всё: злость, страх, гордость и желание, чтобы меня прямо сейчас съела акула. Но взял мандолину, встал у костра.

Сначала гавайцы слушали настороженно. Тонкий звон мандолины был для них чужим. Потом женщины заулыбались, Камеамеа одобрительно улыбнулся, мужчины начали отбивать ритм ладонью по колену.