Все опять заржали. Даже сам Баранов чуть улыбнулся.

Наконец, вымокнув до нитки, мы вернулись в полевой лагерь. Раненый Баранов остался со своими людьми, а я с Повалишиным на баркасе переправился на «Неву».

— Чертов дождь! — ругался дорогой лейтенант. — Если бы не он — спалили бы мы их подчистую!

— Не уверен, — осадил его я. — Дерево стен было очень мокрым и не занималось. Нужен другой подход… Нужна хитрость.

На корабле меня встретили супруга и Архипыч.

Моана, надо отдать ей должное, вела себя мужественно: не бросалась на шею с причитаниями, лишь подошла и провела руками по моей одежде, проверяя, не ранен ли я.

Теа что-то тихо сказала. Моана перевела:

— Плохой дом смеётся?

— Пока, — сказал я. — У каждого дома бывает последний смешок. Просто этот, зараза, с хорошими стенами.

Моана посмотрела на берег. Дождь уже слабел, но крепость всё равно пряталась в серой мути.

— Федя злой.

— Федя мокрый.

— Нет. Мокрый Федя ругается. Злой Федя думает.

Вот ведь женщина. Живёшь себе, строишь из себя загадочного графа, а тебя читают как долговую расписку.

Зато Архипыч раскричался не на шутку:

— Батюшка граф, Фёдор Иваныч! Уж коль ты твердо решил сгинуть от железа бусурманского, я препятствовать не могу: славная смерть в бою Государю анпиратору и Богу угодна. Но зачем же под дождем-то мокнуть? Цилиндр — то ваш где?

— Потерял у ворот. Черт, и Лепаж один посеял! — спохватился я.

— Ой, беда-беда!

— Да уж. Ладно, хва причитать. Идем, показывай, что вы там с прицелом наворотили!

Громыхая по палубе, пошли в каюту, где Ефимка ещё возился с Бейкером. В целом, можно сказать, что шалость удалась: над стволом штуцера, схваченная грубым железно-латунным кронштейном, сидела подзорная труба. Выглядело все корявенько, но вроде надежно.Министр сидел на сундуке и смотрел на изделие с сожалением.

Такую здоровую штуку он уже не мог утащить.

Ефимка, бледный от бессонной гордости, коснулся кронштейна черными от работы пальцами.

— Держится. Я сам проверял. Только стрелять надо пробовать. А то оно, может, видит далеко, да попадает куда попало.

— Мудро, — сказал я. — Почти вся европейская политика так устроена.

Архипыч хмыкнул, но сразу снова нахмурился.

— Трубу не попортили. Внутри две волосинки крестом поставили, как вы сказывали. Тонко вышло. Я думал, Ефимка ослепнет, пока возился.

— Ничо, не ослеп, — буркнул денщик. — Только глаз дёргается.

— Это от ума, — сказал я. — Ум вообще вредная штука. Особенно по утрам после штурма.

Поднял Бейкер. Штуцер стал заметно тяжелее. Труба тянула вниз и немного вбок, как чужое мнение на семейном совете. Но кронштейн не гулял, хомуты держали, курок взводился, шомпол проходил свободно. Архипыч всё-таки был хорошо вышколен на заряжание и уход за оружием.