Я кивнул, продолжая тянуться в струнку.

— А груз не пострадал?

Я молча мотнул головой.

— Ладно… — смилостивился Мюллер. — Разгружайтесь здесь.

Он крикнул что–то в приоткрытую дверь служебного входа, и оттуда вышли два немолодых солдата, явных тыловика — какие–то опухшие, с небритыми щеками, в помятых и засаленных мундирах. Оберфельдфебель Мюллер, скривившись при их виде, указал на наш грузовик.

— Разгрузите машину, бездельники. Только поаккуратней, балбесы, там хрупкие вещи.

Солдаты нехотя поплелись к кузову. Я быстро сориентировался и предложил максимально уважительным тоном:

— Господин оберфельдфебель, разрешите, я сам понесу ящик с фарфором. Вы абсолютно правы — он требует самого пристального внимания.

Мюллер благожелательно улыбнулся, оценив мой «прогиб» и, с видом императора, кивнул.

— Похвальное усердие, юноша! Как вас… э–э–э… зовут?

— Браун, господин оберфельдфебель, Фридрих Браун, — вытаскивая из кузова ценный груз, с угодливым поклоном, повторно представился я.

— Следуйте за мной, Браун! А, ты, здоровяк, — Мюллер обратился к Валуеву, — бери этот столик.

Помощник коменданта развернулся и зашагал к служебному входу. Мы потянулись за ним. Я тащил тяжеленный ящик, из которого доносился тонкий звон фарфоровой посуды. Валуев нес на вытянутых руках кофейный столик из красного дерева. Следом плелись тыловики, кряхтя под тяжестью здоровенных кресел.

Интерьер гостиницы «Москва» хранил следы былой, дореволюционной роскоши: темный дубовый паркет (местами сильно поцарапанный), красные ковровые дорожки (кое–где протертые до дыр), высокие потолки с лепниной (с отвалившейся позолотой). Но реальность войны давала о себе знать — в коридорах пахло табачным дымом, дешевым одеколоном, какой–то гнилью. Вдоль стен, с квадратными пятнами от снятых картин, были протянуты провода полевой связи. Из–за прикрытых дверей номеров доносились голоса, жужжание телефонов, стук печатных машинок. Что удивительно, внутри было относительно тепло — видимо, немцы сумели запустить котельную.

По широкой лестнице с коваными перилами и мраморными ступенями мы поднялись на второй этаж. Там оберфельдфебель свернул направо и распахнул двустворчатую дверь с бронзовой табличкой, на которой было выгравировано: «Музыкальный Салонъ».

Салон оказался просторным залом, под сто «квадратов», с тремя высокими, от пола до потолка, «французскими» окнами, полуприкрытыми тяжелыми портьерами из пунцового бархата. Сквозь щели между ними пробивался холодный дневной свет, подсвечивая пляшущие в воздухе пылинки. У стены слева стоял небольшой, «кабинетный» рояль с поднятой черной лакированной крышкой. Пол был покрыт выцветшим, с вытертым узором ковром.