Я же, с оставшимся в ранце коньяком, шоколадом и пачкой папирос «Казбек», поднялся по лестнице на первый этаж, и двинулся в сторону канцелярии. Сердце стучало ровно, я был абсолютно спокоен и сосредоточен — начиналась моя часть работы.

Комната номер два была освещена чуть лучше, чем подвал. На столе горела керосиновая лампа под зеленым абажуром, отбрасывая остроугольные тени. За столом, сгорбившись, сидел гефрайтер Дирк в своих длинных нарукавниках, что–то быстро строча в толстом журнале–гроссбухе. Рядовой Ганс, конопатый и вихрастый, дремал на стуле у двери, опустив голову на грудь.

Я постучал костяшками пальцев о наличник двери. Дирк вздрогнул и поднял голову. Его лицо, кажущееся изможденным в свете лампы, выразило мгновенное раздражение, сменившееся узнаванием.

— Оберфенрих Браун? Вам чего? Документы на продление постоя?

— Нет, господин гефрайтер, — я вошел и встал по стойке «смирно», хотя и не сковывая себя излишне. — Я пришел поблагодарить вас. За вашу помощь сегодня.

Дирк отложил перо, снял очки и протер переносицу. Его взгляд стал менее колючим.

— Пустяки. Работа у меня такая — всем помогать. Садитесь, Браун. Что–то случилось?

Я осторожно присел на краешек стула напротив, положив ранец на колени.

— Ничего особенного. Просто… смотрю на вас, на ваш порядок здесь, на вашу работу, и понимаю, что это — настоящая служба. Я мечтаю о четкой и ясной штабной работе. А не о фронтовой грязи и неразберихе, в которой я сейчас, увы, вынужден, крутиться. — Я вздохнул, изображая юношескую тоску. Затем, как бы невзначай, открыл ранец и вытащил оттуда картонную пачку папирос «Казбек» с узнаваемым силуэтом всадника на этикетке. Положил ее на край стола. — Нашел сегодня в одном опустевшем доме. Я, как вы, наверное, заметили, не курю. А вам, господин гефрайтер, для работы, для концентрации, думаю, пригодится. Говорят, русский табак крепкий, но ароматный.

Дирк уставился на пачку. В его глазах вспыхнула жадная искорка. Он молча взял папиросы, понюхал, не вскрывая, и неожиданно улыбнулся — сухо, по–стариковски.

— Я слышал про эти папиросы… «Казбек»… Знакомый говорил, что это не то дерьмо, что нам выдают. Спасибо, оберфенрих. Вы… не похожи на большинство ваших ровесников. Те только и жаждут кинуться в бой, за орденами. А вы — о порядке думаете.

Он быстро, ловкими движениями вскрыл пачку, достал папиросу, прикурил от лампы и затянулся с таким наслаждением, что его худое лицо на мгновение помолодело. Дым, густой и пряный, заполнил пространство между нами.

— Вы правы, молодой человек, — заговорил он, уже без прежней официальности. — Штаб — это мозг армии. А мозг должен работать в чистоте и порядке. Я еще при кайзере служил канцеляристом, я знаю, как должно быть!