Похоже, что «старине Дирку» давно хотелось выговориться перед кем–то «понимающим» — из него хлынул такой словесный поток, словно прорвало плотину на горной реке. Он жаловался на глупость коменданта, на груз бумажной работы, на безграмотность молодых офицеров, которые не могут толково составить рапорт. Я кивал, вставлял короткие, почтительные реплики: «Неужели?», «Вот это да!», «Совершенно с вами согласен, господин гефрайтер». А сам ловил каждое слово, выуживая крупицы информации. Выяснилось, что служащие комендатуры жили на третьем этаже, а по второму, где находился музыкальный салон, им было «ходить не рекомендовано» — там готовили помещение для важной встречи. Что дежурства охраны сменялись в шесть утра, два часа дня и десять вечера. Что комендант, майор какого–то тылового полка, человек нервный и мнительный, панически боится диверсантов. Что фон Бок и Гудериан — да, это правда — должны были приехать еще сегодня утром, но из–за каких–то задержек на фронте их визит переносился уже дважды.

Почтительно выслушав весь этот «словесный понос», я встал и вежливо испросил разрешения идти на отдых. Гефрайтер милостивым жестом отпустил меня. Перед тем как уйти, я повернулся к Гансу, который уже проснулся и с интересом слушал наш разговор.

— А это тебе, солдат, — сказал я, доставая из ранца шелковый платок нежного, бирюзового цвета с вышитым цветочным узором по краю. — Нашел в городе. Думаю, твоей девушке дома будет приятно получить такой сувенир из России. Или сестре.

Ганс покраснел до корней волос, взял платок с благоговением, как святыню.

— О–о–о… Данке шён, господин оберфенрих! Данке! У меня… у меня как раз невеста в Дрездене. Она будет так рада!

— Не за что, — улыбнулся я этому мелкому немчику, хотя мне очень хотелось до хруста сжать его тонкую цыплячью шейку. Ишь ты, невеста у него… А он, мразь, приперся в мою страну, чтобы грабить и убивать.

Покинув канцелярию, я направился к «кабинету» Мюллера. Как мне сказал Дирк, помощник коменданта разместился в бывшей кладовке, где до войны хранили постельное бельё. Дверь в каморку была слегка приоткрыта,оттуда лился свет и слышалось какое–то подозрительное сопение. Я постучал.

— Войдите! — после длинной паузы, сопровождаемой скрипом мебели и шуршанием одежды, прогремел знакомый голос.

Мюллер сидел за небольшим столом, заваленном бумагами, прямо на которых красовалась бутылка шнапса и тарелка с объедками. Его одутловатое лицо было раскрасневшимся. Увидев меня, он кивнул.

— А, Браун. Ну, садитесь. Пришли за советом по использованию… э–э–э… бытовых предметов?