— Пропуск? — я сделал удивленное лицо. — Разве наших документов недостаточно? Видите ли, мы из пополнения. Должны получить новые назначения в штабе дивизии. А он, насколько я знаю, размещен в городе.

Солдат на мгновение задумался, затем решительно вернул мне зольдбухи.

— Пропуска ввели днем, после захвата города, господин лейтенант. Новый комендант приказал проверять всех. Однако… — он снова обернулся на своих товарищей, словно ища у них поддержки, но они безмолвствовали. — Чёрт с ним! Проезжайте. Штаб вашей дивизии сейчас размещается в трехэтажном здании на центральной площади, возле комендатуры. Езжайте все время прямо, никуда не сворачивая и не пропустите.

— Спасибо, — я кивнул ему с подчеркнутой благодарностью. — Скажи, в городе спокойно?

Автоматчик мрачно хмыкнул.

— Спокойно? Нет, господин лейтенант. Оставшиеся в городе русские ведут охоту за нашими офицерами. Стреляют и сразу уходят в развалины. Вам лучше не щеголять в фуражках. Первым делом наденьте каски, чтобы не выделяться среди солдат.

Он махнул рукой дежурным у шлагбаума. Те лениво подняли бревно, и мы медленно въехали в оккупированный Смоленск.

То, что мы увидели, сложно было назвать городом. Это были руины. Сплошные, тотальные руины. Улицы были завалены битым кирпичом, обломками балок, исковерканными железными конструкциями. Целые кварталы стояли черными, обгорелыми скелетами, из которых поднимались в небо столбы густого дыма. Воздух был горячим и едким, он щипал глаза и горло. Снег на улицах был утоптан тысячами сапог, перемешан с грязью, пеплом и кирпичной крошкой. Повсюду валялись выброшенные из домов при взрывах вещи — одежда, разбитая мебель, книги с обгоревшими корешками.

Несмотря на поздний час, на улицах было людно. Немецкие патрули, по три–четыре человека, с винтовками наизготовку, нервно озираясь, шагали вдоль развалин. У перекрестков стояли легкие бронетранспортеры «Sd.Kfz. 251», с которых пулеметчики неотрывно следили за пустыми выжженными коробками зданий. Изредка проползали тентованные грузовики и мелькали мотоциклы с колясками и без.

Но кроме оккупантов, на улицах виднелись и гражданские люди. Местные жители. Закутанные в лохмотья, с пустыми, безразличными лицами, они брели куда–то, таща мешки со скудными пожитками или копошились в развалинах, пытаясь вытащить из–под завалов что–то ценное. Немцы не обращали на них никакого внимания, словно это были безмолвные тени, часть этого разрушенного пейзажа.

Но я несколько раз поймал на себе их взгляды, полные немой ненависти. Взгляды, от которых по спине бегали мурашки. Немцы, кажется, их не замечали, но я–то чувствовал. Каждый такой взгляд был словно укол иглой.