Я осторожно огляделся. Комнату, явно бывшую гостиную, устилал ковер с густым ворсом — вероятно дорогой, но сейчас загаженный до абсолютно непотребного состояния — даже рисунок на нем уже не просматривался. Посередине стоял массивный письменный стол из темного дерева, принесенный, похоже, из другого помещения, поскольку совершенно не подходил по стилю к общей обстановке — легким и воздушным стульям вдоль стен, изящной оттоманке в углу, светлым занавескам.

Освещалась комната двумя керосиновыми лампами под зелеными абажурами, стоящими на монументальной столешнице. Их свет падал на руки сидевшего за столом человека. Были видны лишь ладони с длинными нервными пальцами, лицо оставалось в тени. Я не смог разглядеть своего «визави», но чувствовал на себе его тяжелый, изучающий взгляд.

Здесь было относительно тепло — плюс десять–двенадцать градусов, ледяные иглы перестали колоть легкие и я смог, наконец, отдышаться. Пахло в «кабинете–гостиной» чем–то сладковатым, похожим на турецкий или болгарский табак. На столе были аккуратно разложены картонные папки, стояли бронзовый письменный прибор, большая хрустальная пепельница и аппарат полевого телефона.

Двое солдат с «МП–40» встали по бокам от меня, отступив на два шага назад. Они расположились очень грамотно, не перекрывая друг другу секторы обстрела и не держа на линии огня хозяина кабинета. Я заметил, что каждое движение автоматчиков было скупым и точным — они явно были не простыми пехотинцами. Рыпаться в такой обстановке было бы чистой воды самоубийством, поэтому я «покорно» затих, ожидая подходящего момента для нападения на конвой.

Ладонь в круге света дернулась. Повинуясь этому жесту, притащившие меня фрицы молча вышли из помещения, положив на край стола снятый с меня ремень с кобурой и автомат. Напоследок тот самый плюгавый немчик натянул мне на голову оброненную в схватке с часовым фуражку.

Наступила относительная тишина, в которой я услышал попискивание рации в соседней комнате и тихий голос, повторяющий «Granit, Granit, antworte dem Basalt…»

Из глубокой черной тени в углу вышел фельдфебель. Молодой, около двадцати пяти лет, с аскетичным, худощавым лицом, напоминающим морду добермана, и очень спокойными карими глазами. Он двигался легко, словно танцуя, как хороший боксер на ринге. Без единого слова он приступил к обыску. Его быстрые и твердые руки прошлись по карманам мундира и извлекли оттуда «зольдбух» на имя лейтенанта Ганса Риделя, «Браунинг», запасные магазины, складной нож, и носовой платок. Все это фельдфебель аккуратно разложил на краю стола, а потом опустился на корточки, ощупал голенища сапог, обхлопал подмышки, прощупал боковые швы на брюках. Чтобы «помочь» ему, я поднял руки, поэтому нож в правом рукаве он не заметил.