— Выбрался, стало быть, Вадим? — задыхаясь от быстрого движения, с трудом выдавил я. — Ты, значит, из группы эвакуации?

— Выбрался. И Кожин с ним, — ответил Валуев. — Не переживай, груз уже должен быть в безопасности. А теперь прикрой варежку и беги, а то…

Он не закончил. Сзади, со стороны улицы, где мы были минуту назад, донесся крик на немецком.

— Halt! Halt, oder ich schieße!

И тут же за спиной грохнули винтовочные выстрелы, а над головой просвистело несколько пуль. Похоже, фрицы засекли наше бегство.

— Вон, в ту подворотню! — Валуев резко сменил направление, толкнув меня в сторону едва заметного в стене темного проема.

Мы влетели в него, оказавшись в крохотном, заваленным мусором дворике: два глухих брандмауэра, одна запертая дверь в подвал, высокий деревянный забор. Тупик. Но Валуев не растерялся. Он подбежал к забору, сложил руки замком.

— Давай, быстро! Перемахнем на ту сторону!

Я вставил ногу в его руки, он рывком подбросил меня так, что я практически перелетел через двухметровый забор, едва коснувшись его верха, и рухнул в сугроб с другой стороны. Через секунду рядом, легко и бесшумно, как пушинка, приземлился Валуев. Он даже не запыхался.

— Бежим дальше. Немного осталось, — буркнул сержант. — До точки сбора метров восемьсот.

Но эти проклятые метры стали для меня последним испытанием. Мир начал уплывать. Звон в ушах нарастал, превращаясь в оглушительный гул. Ноги стали ватными, каждый шаг давался невероятным усилием. Темные пятна перед глазами слились в сплошную черную пелену. Я увидел, как Валуев оборачивается, его лицо искажается беспокойством, его губы что–то говорят, но я уже не слышу. В боку вспыхнула такая адская, разрывающая боль, словно там рванула граната. Последнее, что я почувствовал — падение на грязный снег, а потом — сильные руки, подхватившие меня, как ребенка. Потом сознание, наконец, сдалось, погрузившись в омут беспамятства.

Очнулся я от приятного тепла, впервые после выезда из «Сотки». Открыв глаза, увидел над собой низкий потолок, сложенный из крупных, ровных известняковых плит, абсолютно сухой, без малейших признаков плесени и потеков. В воздухе пахло пылью и дымом костра. Я лежал на стопке старых, трухлявых от времени досок, закутанный по самое горло грубыми солдатскими одеялами.

Приподнявшись на своем «ложе», я огляделся и понял, что нахожусь в каком–то очередном подвале. Помещение без окон было довольно просторным — площадью метров пятьдесят. Рядом со штабелем досок стояло ржавое дырявое ведро, в котором горел бездымный костерок. В его свете были видны аккуратно сложенные вдоль стены ящики с надписями «Гвозди» и «Скобы», несколько небольших бочек, и сидевший у низкой входной двери Петя Валуев.