— О, воскрес наш страдалец, — заметив мое пробуждение, с наигранным весельем сказал Валуев. — Ну и напугал же ты меня! Я уже подумал, что ты «кони двинул».

— Не дождетесь! — хрипло выдавил я.

— На, попей! — Петя встал и сунул мне в руки флягу.

В ней оказалась не вода, а холодный чай, очень сладкий и крепкий. Жадно вылакав половину, я благодарно кивнул и снова откинулся на доски.

— Вижу, Игоряша, досталось тебе… — с сочувствием в голосе, сказал Петя. — Жаль, но не смогу тебе пообещать, что всё закончилось. Ради возвращения придется хорошенько напрячься.

— Покой нам только снится, — глухо ответил я. — На том свете отдохнем!

— Тебя били? Пытали? — после длинной паузы спросил Валуев.

Я долго молчал, вспоминая события сегодняшнего дня.

— Лично меня — нет. Для того, чтобы меня сломать, на моих глазах мучали мою маму, Надежду Васильевну Глейман… — наконец выдавил я, чувствуя, как по щекам снова предательски текут слезы. — Она погибла. Ее тело сейчас лежит во дворе штаба Абвергруппы.

И я, запинаясь и непроизвольно всхлипывая, рассказал Пете всё, что произошло со мной этим утром — про лощеного абверовца Вольфганга фон Вондерера, про его грязные «психологические» приемчики, про отчаянный самоубийственный бросок Надежды Васильевны. Про то, как увидел ее окоченевшее тело в длинном ряду расстрелянных пленных. Про то, что мне не хочется жить…

Валуев, откинув капюшон и сняв шапку, рукавом вытер со лба пот. Его широкое, скуластое лицо, «украшенное» свежими царапинами на мгновение попало в конус света от импровизированного «светильника» на полу — в глазах было столько печали и сочувствия, словно он сам пережил все эти ужасы.

— Сильно тебе досталось, Игорь, — тихо сказал он, не глядя на меня. — А твоя мать — настоящая русская женщина. Даже своей смертью сумела опозорить Вондерера. Но тебе обязательно нужно добить эту сволочь! Поэтому бросай эти упаднические мысли! Ты нам нужен живым и здоровым! Потому что таких «вондереров» у немчуры — каждый второй! И нам без тебя с их отстрелом не справиться.

— Был у меня один личный счет, к немецкому танкисту, я его закрыл. А теперь, выходит, открылся новый? — я горько усмехнулся. — Впрочем, этому гаду уже неплохо досталось.

— Да, без носа он станет настоящим посмешищем для коллег, — сказал Валуев, и в его глазах мелькнул холодный огонёк. — Будет что вспомнить, гадюке.

Похлопав меня по руке успокаивающим жестом, сержант вернулся на свое место и принялся набивать патронами диск автомата. Движения его больших ладоней были медленными и точными.

— Где это мы? — спросил я, бесцельно разглядывая потолок, на котором плясали красные отсветы костерка.