Но генерал оказался хитрее. Он не стал ломать наши станки. Он ударил по самому слабому звену в нашей цепи — по расписанию уроков.

Первым вестником апокалипсиса стал Карл Иванович.

Обычно наш управляющий входил в мастерскую с достоинством, поправляя накрахмаленные манжеты и неся впереди себя ауру немецкой обстоятельности. Сегодня же он влетел в сарай так, словно за ним гналась стая бешеных волкодавов. Его лицо, обычно румяное и благодушное, напоминало скисшее молоко, а парик съехал набекрень, открывая потную лысину.

— Mein Gott, Максим! — прошипел он, запирая за собой дверь и приваливаясь к ней спиной. — Это конец! Das Ende! Мы пропали!

Я оторвался от пулелейки. Свинец в котелке булькнул, словно чувствуя смену атмосферы. Кузьма, чистивший напильник, замер, нахмурив кустистые брови.

— Дышите, Карл Иванович, — спокойно сказал я, хотя внутри противно ёкнуло. — Что стряслось? Потап вернулся пустым?

— К чёрту Потапа! — взвизгнул управляющий, заламывая пухлые руки. — Школа! Уроки! Месье Дюпон!

Я непонимающе моргнул. При чем тут учитель французского?

— Дюпон написал рапорт, — Карл Иванович перешел на трагический шепот, озираясь, будто Дюпон прятался под верстаком. — Аделунг тоже. И этот, латинист, чтоб его черти жарили на сковороде глаголами! Они подали коллективную жалобу генералу Ламздорфу.

— На что? — я все еще не догонял.

— На Его Высочество! — Карл Иванович едва не плакал. — Николай Павлович не был на французском уже три дня! На истории — неделю! Латынь — пропущена полностью! Они пишут, что Великий Князь «охладел к наукам», «проявляет леность ума» и «проводит время в грязных забавах с простолюдинами»!

У меня внутри всё похолодело.

«Грязные забавы». Это они про наш станок. Про токарную обработку. Про баллистику.

— Ламздорф… — я медленно положил щипцы на верстак. — Что сделал Ламздорф?

— О, он счастлив! — Карл Иванович нервно хихикнул, и этот звук был страшнее рыданий. — Я видел его секретаря. Генерал уже отправил депешу Государю. Срочную. С формулировкой о «срыве учебного плана» и «пагубном влиянии». Максим, вы понимаете? Это не просто жалоба на прогулы. Это обвинение в саботаже воспитания Наследника!

Пазл сложился.

Ламздорф — старый лис. Он понял, что запрещать Николаю «играть в машинки» бесполезно — Император дал добро. Поэтому он просто подождал. Подождал, пока Николай, увлеченный новой страстью, начнет забивать на скучную обязаловку. На спряжения французских глаголов, на зубрежку дат Пунических войн, на цитаты из Цицерона.

Мальчишка дорвался до реального дела. Ему стало интересно видеть результат своих рук, а не клевать носом над пыльными книгами. И он, как любой нормальный подросток, начал прогуливать.