А я, увлеченный чертежами и свинцом, этого не заметил. Я думал, у него «окна» в расписании. Я думал, он договорился. Я, взрослый мужик из двадцать первого века, позволил четырнадцатилетнему пацану пустить свою жизнь под откос из-за того, что мне нравилось иметь под рукой талантливого подмастерье.

Это был мой косяк. Глобальный, стратегический провал.

Если Александр решит, что я делаю из его брата неуча-слесаря вместо образованного монарха — никакой «Минье» меня не спасет. Меня вышлют в 24 часа. А Николая запрут в классе и будут пороть розгами за каждую ошибку в диктанте, пока не выбьют из него всю «инженерную дурь».

— Где он сейчас? — спросил я глухо.

— В дальней кладовой, — прошептал Карл Иванович. — Кажется, латунь полирует. Веселый такой… Насвистывает.

Я сорвал с себя фартук.

— Кузьма, гаси горн. Спрячь пули.

— А что случилось-то, герр Максим? — не понял мастер.

— Учебная тревога, Кузьма. Настоящая.

Я вышел из мастерской и быстрым шагом направился к кладовой. Каждый шаг отдавался в голове набатом. Я был зол. Зол на себя, на учителей-стукачей, на Ламздорфа, но больше всего — на этого маленького венценосного прогульщика.

Я толкнул дверь кладовой.

Картина была идиллическая. Николай сидел прямо на верстаке, болтая ногами в запыленных шелковых чулках. В руках у него была заготовка для прицельной планки — кусок латуни, который он с упоением доводил тонкозернистым напильником.

Вжик-вжик. Вжик-вжик.

Он действительно насвистывал. Какой-то бравурный военный марш. Глаза сияли, на щеке — мазок графитовой смазки. Он выглядел абсолютно счастливым человеком, который сбежал с уроков, чтобы порыбачить, и поймал во-о-от такую рыбу.

Увидев меня, он просиял еще больше.

— Максим! Смотри, как выходит! Зеркало! Я фаску снял под сорок пять градусов, как ты учил. А Дюпон пусть подождет со своими…

— Положите напильник, — сказал я.

Мой голос прозвучал так, словно я ударил хлыстом по столу. Резко и сухо. В нем не было ни капли той теплоты, к которой он привык за последние недели. Никакого «партнерства». Никакой «инженерной солидарности».

Николай запнулся на полуслове. Свист оборвался. Улыбка на его лице дрогнула и поползла вниз, как плохо приклеенные обои. Он увидел мое лицо.

Я не скрывал злости. Я смотрел на него не как друг, а как старший, который видит, что младший творит дичь, и готов применить жесткие меры.

— Максим? — неуверенно спросил он, опуская руки с деталью. — Что… что случилось? Потап?

— Нет, — я сделал шаг вперед, загоняя его в угол одним своим присутствием. — Потап делает свою работу. А вот вы, Николай Павлович, свою работу провалили.