Сколько лет ей?
Не узнал, надо же…
Васе двадцать пятый год, насколько я помню. А эта… Моложе выглядит. Вася тоже — девчонка словно, но как-то покрепче, что ли…
А эта — былинка.
Дунешь — улетит.
Волосы, иссиня черные, с какими-то прядями цветными, по подушке разметались.
И стонет.
Тихо и жалобно.
А я замираю, неотрывно глядя в ее неспокойное лицо.
Наклоняюсь.
Стонет опять. Больно ей?
— Не надо… — шепчет, и из-под сомкнутых ресниц слезы льются, — не надо… Пожалуйста…
Протягиваю руку к ней, словно под гипнозом… И убираю в последний момент!
Отступаю и ухожу.
В спальне своей злобно подхватываю сигареты и выхожу на балкон.
Курю, вдыхая никотин с морозным апрельским воздухом, щурюсь на холодные огни столицы.
Я сейчас чуть было ошибку не совершил.
Давно такого не было со мной.
Пиздец, как давно.
Тушу сигарету, иду обратно в спальню, выпиваю сто грамм коньяка и заваливаюсь спать.
Завтра тяжелый день.
И надо… Надо все же убирать эту анимешку отсюда. А то так и до греха недалеко.
Именно об этом я думаю, когда утром, после душа, обмотав бедра полотенцем и распахнув дверь в ванную, сталкиваюсь нос к носу с Ириной.
Она в тонкой белой рубашке на голое тело. И острые соски отчетливо видны под тканью.
Волосы встрепаны, ресницы распахиваются в испуге.
Отшатывается, но неудачно, в проход, где как раз я стою.
Замирает, растерянно глядя на меня, прижимает ручки к груди, словно пытаясь прикрыться от моего голодного взгляда.
А я чувствую, как лечу.
Стремительно лечу вниз.
Она открывает рот.
Сука, если сейчас снова простонет: «Не надо», полет станет необратимым…
Глава 6. Не надо
У него невероятные глаза.
Серые, с синими всполохами. Сейчас — как темное небо. А я помню их совсем светлыми, словно морозными. Темное небо — красивей.
Завораживает.
Моргаю, пытаясь выбраться из морока, прижимаю руки к груди. А хочется — к нему прижать.
До того сильно это желание, что стискиваю пальцы судорожно, борясь с неуместным горячим импульсом.
Он близко так. И я, дурочка, очень хочу сократить еще это расстояние, окунуться в его терпкий, такой мужской запах, потереться о его грудь, словно кошка, помечая своего человека…
В голове возникает картинка, как я это делаю.
И серый взгляд, становящийся все более и более удивленным.
Боже…
Вот я больная, все же…
Стыд зажигает щеки, заставляет слезы опять выступить на глазах. Похоже, эмоции до предела расшатаны.
И я делаю единственное, что можно, в этой глупейшей ситуации.
Я говорю ему, наклонившемуся зачем-то слишком уж близко:
— Доброе… Утро…
Голос хрипит, сипит, словно я накануне много пела. Или болела.