Теплый.
И молоко, словно взбитое… Когда успел?
— Я подумал, что холодного ты не захочешь. А взбитое… Почему бы и нет? Любишь такое?
Он говорит это все обыденным тоном, спокойно, с полуулыбкой. И точно знает, что люблю.
— Да, люблю.
Я отпиваю молоко, беру печенье, маленькое, усыпанное кунжутом.
И на мгновение закрываю глаза, ловя сладкий, словно родом из далекого детства, кайф.
— Я когда-то давно, — рассказывает Демид, садясь на кровать и ловя мою ступню в свои опытные руки, — еще до того, как квартиру тут прикупил, останавливался в одном и том же отеле постоянно. И пару раз случалось с Генькой, еще мелким, приезжать. Так в том отеле была услуга для детей, вечернее молоко с печеньем. Генька очень любил. Потом он перестал со мной ездить… А я сам для себя заказывал. Смешно…
— Не смешно, — шепчу я, пораженная откровением. И теми теплыми нотами, что звучали в голосе жесткого властного мужчины, когда он вспоминал прошлое. И своего маленького сына.
На мгновение представляю, какое было бы лицо у Демида, если бы он про нашего с ним ребенка говорил… Такое же мечтательное. Улыбчивое. Трогательное?
И становится чуть-чуть больно, что этого я никогда не узнаю.
Вряд ли Демид Лисин захочет от меня ребенка.
А просто так, без его ведома, я ничего не буду предпринимать. Это неправильно и нечестно.
Да и не надо мне. Какой ребенок, боже?
Тут бы с собственной жизнью разобраться…
Стоит об этом подумать, как жизнь напоминает о себе.
Телефонной вибрацией.
Моего аппарата.
Ставлю стакан на поднос, подхватываю телефон.
И чуть ли не отбрасываю его в сторону. В директе моего канала сообщение:
«Что, сучка, нового ебаря нашла?»
Глава 23. Бешеный. У всех есть прошлое
Глаза моей анимешки, буквально только-только подернутые поволокой недавнего кайфа, искрящиеся, удивленно распахнутые, короче говоря, именно такие, какие желает видеть любой нормальный мужик по направлению к себе, как-то моментально темнеют. И мертвеют.
Перемена настолько явная, что мне становится не по себе даже.
Я видел такие взгляды. И всегда это касалось чего-то такого, что уже не поправить. Не помочь.
Потому сейчас пару секунд молчу, перебарывая в себе вот этот неожиданный ступор. Его быть не должно, по идее, потому что я умею реагировать мгновенно, но, черт…
Я тоже человек!
Живой.
И переход от полного расслабона, от кайфа, да еще и подчеркнутый невольно ворвавшимся в мою память воспоминанием о наших с Генькой московских каникулах, к ощущению стремительно надвигающейся, хотя нет! Надвинувшейся! Уже навинувшейся задницы! Этот переход резкий и максимально жесткий.