Бенсон мог только смотреть на неподвижное лицо, белое как лен, с бледно-серыми глазами, горящими насквозь. Медсестра вернулась к окну, которое она закрывала, когда он впервые позвал ее. Бенсон прижал руки к своему лицу. Он едва ощущал давление своих пальцев. Медсестра повернулась.

Она вскрикнула, потом заслонилась рукой.

Бенсон посмотрел на нее, потом снова в зеркало. И понял, почему она закричала.

Он надавил пальцами на свое лицо. В том месте, где он надавил, плоть на одной скуле вздулась. Это придавало ему неописуемый демонический вид в сочетании с льняной бледностью его кожи.

Он снова надавил на плоть. Затем поработал с обеими щеками.

Он мог двигать плотью лица только пальцами. И куда бы он ни двигал ее — она оставалась!

— Мне... мне жаль, что я закричала, — замялась медсестра. — Но вы выглядели так... так ужасно...

Вошел штатный врач.

— А! В сознании, да? А как мы себя чувствуем?

***

Сознание Бенсона было таким же быстрым, как и его тело. Он был в сознании всего несколько минут, и то после мозгового удара, который едва не стоил ему жизни. Но за это короткое время он успел понять две вещи.

Он должен как можно быстрее набраться сил и выбраться отсюда.

Чтобы выбраться отсюда, он должен скрыть свою колоссальную агонию по поводу судьбы Алисии и маленькой Алисы, более того, сделать вид, будто их вообще не существовало.

— Я чувствую себя гораздо лучше, — сказал он.

— Прекрасно, — сказал доктор. — Теперь о том, о чем вы говорили, когда мы вас привезли...

— Это все в прошлом, — твердо сказал Бенсон. В его сердце словно вонзился нож — он чувствовал, что предает тех двоих, которые значили для него больше жизни. Но это нужно было сделать.

Лицо доктора прояснилось. — Очень хорошо! — сказал он уже другим тоном. — Я знал, что вы справитесь со своим заблуждением. Думаю, скоро мы сможем вас выписать.

В лице доктора Бенсон увидел то, чего ему грозило: заключение в палате для буйных, крики маньяков вокруг, возможно, камера с мягкой обивкой. Но он поборол это.

В последующие дни он напрягал мышцы, глубоко дышал и ел все бульоны и еду, которые ему приносили. Он накапливал силы. А в спокойные часы он думал, тщетно пытаясь понять, что же произошло.

Что, ради всего святого, случилось с Алисией и маленькой Алисой? Они никак не могли выбраться из самолета. И все же они исчезли из него.

И почему?

В те дни, когда он восстанавливал силы и боролся за то, чтобы не сойти с ума от страдания, он часто задавал себе этот вопрос.

Почему?

В какой ужасный преступный заговор он невольно втянул свою семью и себя самого, когда протиснулся на борт самолета? Он не мог догадаться. Но он знал, что это должно быть что-то гигантское, что это должно быть что-то чудовищное. И если он понес такую ужасную потерю, то и другим грозит то же самое. Сколько их? Приходилось лишь гадать.