— Тут лонжероны из ясеня, — порадовался Лукьянов.

— На двигателе обтекатель, еще и растяжек нет — как же быстро он будет летать, — цокнул языком Марков.

— И вес! 480 килограммов! — Мамаев держал в руках небольшую брошюру, пришедшую вместе с самолетом. Кстати, я оценил, что он подхватил от меня переход на более современную систему мер.

— 480 — это пустой, — поправил летнаба Лукьянов. И ведь ни капли не постеснялся: поммех тоже от меня кое-чего набрался. — А взлетная масса получится уже около 700–750 килограммов, даже чуть больше, чем на том же «Ньюпоре», но… Летать он все равно будет быстрее.

— Что пишут? — заинтересовался я.

— Англичане уверяют, что разгоняли его до 185 километров в час, но нужно проверять.

Я хмыкнул: врут, наверно. Или в пикировании считали… Впрочем, «МИК» точно должен быть быстрее «Десятки» с ее 135 километрами. Все-таки одно крыло против двух дает определенные преимущества. Увы, будут и минусы.

— Что по маневренности?

— Кроме скорости англичане больше ничего не замеряли. Но если тут будет маневренность как у «Пули» Казакова, то выйдет радиус поворота процентов на тридцать больше, чем у «Ньюпора».

Я кивнул: как и ожидалось, не самая приятная новость. Но я сразу понимал, что под новый самолет нужно будет придумывать и новую тактику. Искать свои сильные стороны, свои маневры. Такова Первая Мировая: либо ты несешься вперед быстрее всех, либо… Тебя уже скоро сожрут.

— Что ж, тут точно есть с чем работать, — я радостно потер руки.

— Начнем прямо сейчас? — понял мой настрой Лукьянов.

— Конечно, — я широко улыбнулся. — Очень хочется проверить этого красавца в деле. Сначала как есть. Потом с доработками. И, наконец, с пулеметом!

Я выждал мгновение, давая всем осознать, что именно я сказал.

— С пулеметом⁈ — восторженный рев был мне наградой.

* * *

Искандер Камилевич Мамаев сам себя не понимал.

Есаул Ткачев согласовал отправку всех летчиков-наблюдателей на переобучение под новые самолеты. Лично у него после удачного полета с Крыловым даже появилась возможность выбора. Либо под Качу к Ефимову, либо в Гатчину к Кованько. Последняя и вовсе была мечтой уже столько лет, а он в итоге… Просто взял и написал прошение о разрешении пройти переподготовку прямо в отряде.

Такая глупость! Такой удар по будущей карьере, но в те мгновения его разум словно затуманился. И в Волковыск он возвращался, мысленно размазывая себя в лепешку за столь невероятную наивность. Если бы тогда у него появилась хоть малейшая возможность отыграть назад, он бы непременно ей воспользовался, но… В армии так не принято: был приказ — делай, сказал что-то — делай, начал делать — тоже делай. Иногда из этого выходили такие глупости, что рассказывать стыдно, но иногда только подобная упертость и позволяла превратить случайные порывы в поступки.