— Друзья, — я не сразу нашел, как правильно ко всем обратиться, но потом понял, что лучше этого слова просто нет. И я на самом деле мог его сказать. — Друзья, прошу прощения, если обидел, но, разрешите, я объясню, почему считаю, что в новом лонжероне нужно учитывать нечто большее, чем просто изгиб и перегрузку.

— Конечно! — корнет Марков сверкнул глазами, предчувствуя что-то интересное.

— Тогда начну с самого начала, с нагрузки, что будут испытывать крыло и самолет. Вы заложили временные перегрузки во время пикирования и маневров, два же — это хорошо. Вы также учли постоянную нагрузку в виде подъемной силы, которая будет брать крыло на излом. Тоже хорошо. Вот только разве это все? Например, почему перегрузка только двойная? Или почему вектор подъемной силы вы рассматривали только в виде излома? Разве во время маневров он не будет менять направление, соответственно меняя и тип воздействия на крыло?

Троица самопровозглашенных инженеров задумчиво переглянулась.

— Перегрузку взяли двойную, потому что все так считают, — Лукьянов выбрал из всех заданных мной вопросов тот, на который знал ответ. — Можно меньше?

А вот этим предположением он сумел меня удивить.

— Подскажу, — я ему даже одобрительно кивнул. Мол, неверно, но широта мысли впечатляет. — Если у нас появится более крепкое крыло, то мы сможем позволить себе более резкие маневры. А вместе с пулеметом мы просто обязаны будем их использовать.

— Значит, нагрузки будут только больше. Тогда берем вес самолета и умножаем его не на два, а на четыре.

— Если будет возможно, я бы еще и над запасом подумал, — честно признался я. — Но тут как пойдет, для начала хотя бы помнить, что нам это важно, и уже дело. Дальше: как, кроме изгиба, поток воздуха и подъемная сила могут воздействовать на крыло?

— Крутящий момент, — Лукьянов вспомнил, с чего началась наша работа с предкрылками. — Я почему-то решил, что короб по умолчанию решит эту проблему, но лучше ведь посчитать. Еще же и пулемет добавится, а это дополнительная нагрузка. Причем с другой стороны.

— Хорошо. И еще?

— Есть кручение, есть упругость… — задумался Мамаев. — Нужно еще учесть сдвиг. Возможно, пучение стенок из фанеры.

— Прекрасно.

— А еще… Я только сейчас понял, — встрепенулся Лукьянов. — Если мы сделаем слишком жесткий лонжерон, то поменяется вся упругость крыла. Раньше благодаря его мягкости часть колебаний просто гасилась, а теперь они будут идти по всему аэроплану.

Я задумался — сам ведь об этом недавно размышлял, правда, с точки зрения вибрации от пулемета. Это ведь только показаться может: мол, трясется немного самолет, и ладно. Но нет… В моей истории, когда весь мир в двадцатые годы переходил на жесткие модели самолетов, сколько было аварий из-за того, что такие вот вибрации входили в резонанс, и крылья просто не выдерживали! Сколько людей умерло, пока наука смогла найти эту ошибку, понять и наконец-то исправить.