Я шел быстро, почти бежал, будто надеясь, что можно будет просто сбежать из этого сна. Или из бреда. Или из комы. Может, я лежу в больнице, где-нибудь в Склифе, и это всё — предсмертный бред мозга, отчаянно пытающегося уцепиться за образы детства, за последний островок сознания перед тем, как всё уйдёт в небытие? Такая версия хоть что-то объясняет.

Я не оглядывался. Наташа, дедушка, толпа — всё осталось позади. Только вперед. В голове шумело. Мысли сбивались в кашу.

И вдруг…

Я узнал улицу.

Словно кто-то щелкнул тумблер в темной комнате — и память озарилась светом. Не резким, не ярким — тёплым, мягким. Почти забытым. Запах хлеба, гулкий топот по асфальту, шум листвы во дворе, эти пятиэтажки…

Я знал это место. Я вырос здесь. В этом самом Зареченске. Это Зареченск! Мой город детства, где я родился!

Но… как? Я же был в Москве. Совсем недавно. Разговаривал с информатором, флешка, выстрелы…

Это невозможно.

Я остановился, глубоко вдохнул. И вдруг понял — это не просто Зареченск.Не сегодняшний . Это Зареченск моего детства. Я не был здесь больше тридцати лет. А теперь всё вокруг — будто вырезано из воспоминаний. И даже лучше. Чище. Ярче.

Я замер. Это было… безумие.

Что же это получается? Если предположить, что это никакой не розыгрыш, если на минутку поверить в то, что все это не фантазия умирающего мозга и если допустить — хотя бы на одно коротко мгновение, — что такое бывает, то…

— Я умер и переместился в собственное тело на… на сколько лет назад?

Мне стало смешно.

Вот оказывается как человек сходит с ума!

Или… Не сошел?

В голову пришла безумная идея — а что если, сходить в родительский дом? Туда, где прошло мое детство. Дом, в котором я вырос. Там на все вопросы и получу ответ. Уверен, этому всему есть вполне рациональное и логичное объяснение.

Ноги понесли меня сами.

Мимо улиц, знакомых до боли. Мимо качелей, на которых я когда-то раскачивался до неба. Мимо лавочки у дома, на которой сидели старушки и обсуждали, кто с кем и когда. Я всё это помнил. А может, даже больше — чувствовал.

Мать.

Я вдруг понял, что думаю о ней. Она умерла десять лет назад, в холодном октябре. Я держал её за руку, когда она сделала последний вдох. Седая, с тонкой, почти прозрачной кожей, с глазами, в которых уже не было страха. Она сказала: «Сашенька, не плачь», — и всё.

С тех пор я её часто вспоминал. Не с болью, нет — с тоской. Тихой, липкой тоской по прошлому, которого уже не вернуть.

Я подошёл к дому.

Пятиэтажка с выбеленным фасадом прямо по облупившейся штукатурке. Всё как было. Входная дверь тяжело скрипнула. Подъезд — тёмный, с запахом краски, с обшарпанными ступенями.