По сути, только что я бросил вызов любимцу ВВС, да еще и заявил Хозяину, что «ишачок» И-16, который так понравился и Алкснису и Чкалову, — машина опасная, строгая, да еще и не лучшая по ТТХ.

Сталин медленно прошелся вдоль длинного стола. Мягкие сапоги почти беззвучно ступали по ковровой дорожке. Остановившись у карты спиной ко мне, в раздумье он выпустил из трубки в высокий потолок сизую струю дыма.

— Значит, плохой истребитель? — не глядя на меня, повторил он. — Нэудачный, говорите? Неустойчивый?

— Аэродинамически неустойчивый, товарищ Сталин, — с предельной твердостью повторил я. — Для аса вроде Валерия Павловича это плюс — маневренность. Для сержанта, которого мы выпустим из училища с налетом в тридцать часов, — это верная смерть. Он сорвется в штопор на первом же вираже. И при этом, все эти жертвы напрасны. На Западе уже есть машины сопоставимого класса, а завтра у них появятся самолеты на голову лучше.

Вождь резко обернулся. Желтоватые тигриные глаза впились мне в лицо.

— Смелое заявление, товарищ Брэжнев. Очень смелое. Товарищ Алкснис считает иначе.

Он вернулся к столу и придавил тяжелой трубкой какой-то документ.

— Ладно. Доказывайте. Действуйте!

Но стоило мне вздохнуть с облегчением, как, тут же прилетел следующий удар.

— Но учтите: если вы охаяли хорошую машину, а свой проект — этот ваш И-17 — провалите… или если он окажется не готов к сроку… — Сталин сделал паузу, весомую, как гранитная могильная плита. — Спрос будет двойной. И за срыв сроков, и за вредительство. Идите.

Мы вышли из кабинета вместе с Валерием Чкаловым. Климент Ефремович остался у Сталина.

Комбриг был мрачнее тучи. Желваки на широких скулах ходили ходуном. Только что на его глазах я раскритиковал его любимую игрушку, «ишачка», на котором он крутил такие петли, что у зрителей останавливалось сердце.

— Валерий Павлович, — я придержал его за локоть. — Не спешите с выводами. Вот увидите наши машины…

Чкалов резко развернулся, сбросив мою руку.

— О чем речь, товарищ Брежнев? — процедил он сквозь зубы. — Вы красиво поете. Только я летаю на реальных самолетах, а не на американских картинках. Поликарповская машина — это птица. Живая, верткая. И вот она — есть, бери и ставь на поток! А вы хотите нас в тяжелые утюги пересадить?

— Я хочу, чтобы вы попробовали, — спокойно объяснил я, выдерживая его взгляд. — Когда будет готова наша опытная машина. И-17.

— Вот когда будет машина — тогда и будет разговор, — отрезал Чкалов. — А пока я вижу только болтовню да бахвальство!

Он с силой нахлобучил фуражку, коротко кивнул Поскребышеву и широким, упругим шагом вышел в коридор, хлопнув дверью так, что в графине на столе дзынькнула пробка.