Передняя часть корпуса, удерживаемая какой-то частью каркаса, поднялась вверх, так что гондола обрела почти вертикальное положение. Веретенникову представлялось, что стальной левиафан распахнул гигантскую пасть. Тенишеву же мнилось, что несусветных размеров транспортник открыл носовой порт, готовясь принять груз.

Любоваться сверхъестественным зрелищем пришлось недолго. Вновь со звуком выстрела лопнул металл, и носовая часть дирижабля, в которой остались целыми почти все баллонеты, взмыла вверх, унося в последний полёт гондолу и всех, кто не успел выпасть или выпрыгнуть прежде,. Но провожать взглядом кусок металла было некогда: земля оказалась совсем рядом, и Веретенников сосредоточился на посадке.

Прежде Андрею не доводилось бывать в степи. Сверху она виделась ровной желто-коричневой поверхностью. А вот внизу, при непосредственном контакте, оказалась холмистой и кочковатой. К тому же в месте приземления она заросла высоченной, по грудь человеку, травой. К концу лета трава превратилась в жесткие высушенными солнцем бодылья. Крылья «Ориона» стригли жесткие стебли, те в ответ хлестали по разорванной ткани и надломленным рейкам. И всё это на скорости пятьдесят миль в час. Конечно, Андрей сразу после посадки убрал пар, но всё равно уже через десяток метров затрещала раздираемая ткань, а потом правое, наиболее повреждённое крыло наткнулось на неразличимый в траве корявый ствол засохшего деревца.

Самолет резко дёрнуло вправо, крыло треснуло, хрустнуло и, в конце концов, надломилось. «Орион» остановился, накренившись на левый борт, едва не опираясь уцелевшим крылом о землю. Если бы не ремни, Андрей вполне мог разбить лбом плексигласовый ветрозащитный козырёк.

Он выскочил на крыло, сунулся было к Тенишеву, но тот и сам уже вылезал из кабины, не выпуская при этом из рук пристёгнутого к кобуре пистолета. Все открытые части его лица были обожжены и сейчас представляли собой жалкое зрелище. Хорошо ещё, до пузырей дело не дошло. Особенно пострадали губы. Князь не сообразил или не успел спрятать их подобно Андрею, и сейчас они превратились в чудовищно распухшие пельмени.

Зрелище могло быть забавным, если бы Андрей не чувствовал, как жжет его собственные щеки, не понимал, что выглядит сейчас почти так же. Но болезненной гримасы на лице у князя не было, и, значит, пар он не вдохнул. А губы что — заживут, и следа не останется.

Едва спрыгнув на землю, Тенишев бросился вдоль борта дирижабля к разлому. Он бежал изо всех сил, отводя предплечьем от лица сухие стебли. Андрей — за ним. Из обломков доносились крики, стоны, мольбы о помощи, но сейчас до этих людей дела не было. Веретенников добежал и услышал лишь выразительное шипение: отсюда, с земли, наземный отряд не был виден. Князь ухватился за обнажившийся из-под обшивки шпангоут, поднялся на пару метров и, наконец, увидел: в тех местах, где к «Елизавете» идут вражеские солдаты, колышется трава, выдавая человека. А чуть позади над самыми верхушками стеблей покачивается установленный в кузове грузовика ствол пулемёта.