Пока я готовил, парни начали изменяться.

Сначала — тело.

У Саши начал сводить ноги. Судороги шли по бёдрам, как волны, но он стиснул зубы и не застонал. У Ильи под кожей вздувались жёсткие полосы, словно мышцы пытались перестроиться заново. Они не кричали — только дышали глубоко, тяжело, как в бою, будто каждый вдох приходилось выцарапывать у мира.

Я подложил под них свернутые одеяла, дал тёплой воды, подал еду, когда судороги немного отпустили.

— Ешьте, — сказал я. — Тело не перестроится на пустом топливе. А голод не делает из вас воинов, только жертв.

Они ели молча. Жадно. Даже не глядя на еду — просто вбирая в себя всё, что поможет не развалиться изнутри.

Разум, как и ожидалось, прошёл почти безболезненно. У обоих появилась та странная сосредоточенность, которую я узнавал с полуслова. Взгляд — глубже. Речь — чуть реже, но точнее. Они начали думать, не просто реагировать.

А дух…

Тот вообще не проявлялся внешне. Ни дрожи, ни жара, ни искр. Но я видел: в них что-то выравнивается. Где раньше была тень страха — появилась внутренняя тишина. Словно они не просто жили, а поняли, что хотят жить. Не ради страха. А ради себя.

Я не вмешивался.

Просто следил, подкладывал дрова, варил вторую порцию еды, разбирал найденные трофеи. Присматривал.

Через несколько часов жара у Ильи спала, Саша смог снова нормально двигать рукой, и они уснули — быстро, без слов, как спят те, кто сегодня вырвал у мира что-то ценное.

Я сел у входа в укрытие, прислонившись к бетонной стене, и смотрел в темноту, где засыпали болота.

Всё идёт правильно.

И, возможно, впервые за долгое время — с будущим.

Утро было тихим.

Никаких звуков тревоги, криков, выстрелов. Только ветер, проникающий сквозь щели старого бетона, и шорох травы, растущей из трещин.

Саша и Илья проснулись раньше, чем я ожидал. Видимо, новые тела требовали меньше отдыха. Они выглядели посвежевшими, более собранными, с каким-то хищным спокойствием в движениях. Не бойцы пока… но уже и не уличные мальчишки.

Мы сидели у остывшего костра, ели остатки ужина, когда я заговорил.

— Я не собираюсь возвращаться под власть трущоб. И уж точно — не собираюсь подчиняться родам.

Они сразу замерли, взгляды стали серьёзнее.

— Система, что построена сейчас… мёртвая, — продолжил я. — Она держится на страхе, на ограничениях. Людям не дают расти. Им выдают стены, пайку и приказ. А кто сильнее — держит остальных за горло.

— Да, — тихо сказал Илья. — Мы это видели каждый день.

— И если кто-то хочет жить иначе… — я взглянул на них, — …нужно сделать своё. Не договариваться. Не просить. А создать. Свою зону. Свой порядок. Свою крепость.