Я встал к ротмистру вплотную, со спины, и заговорил тихо, на ухо, чтоб не ронять его авторитет перед подчинёнными.

— Отдаёт в левую ногу, ротмистр? До самой пятки? Будто раскалённой проволокой прошило?

Он скосил на меня глаз. Дышал через нос, тяжело. Не ответил, но и возражать не стал.

— Спать можете только на правом боку, колени к животу поджав. По-другому никак. Правильно?

Молчание. Но уже по нему ясно, что я угадал.

— Костоправы вам не помогли, только хуже намяли. А доктор после прописал опий. От которого в голове муть, служба валится из рук, и вы порой сами уже не помните, кого и за что ведёте в комендатуру.

Он молчал, но желваки на сером лице ходили. Похоже, я попал в самую точку.

Он смотрел на меня в упор. В глазах у него стояла злость на то, что какой-то штатский расписал его болезнь.

— Вы кто такой? — выговорил он, не разгибаясь.

— Зауряд-врач Красного Креста. Еду на Дальний Восток. И могу вам помочь, прямо сейчас. Но давайте отойдём, не при людях.

Я кивнул ему в сторону, к составу. Он сделал шаг, осторожно, на прямой ноге, и поморщился. Унтеры держали Стрелецкую и смотрели на нас, ничего не понимая.

— У меня в вагоне саквояж, — сказал я, когда мы отошли шага на три. — Пойдёмте сейчас, тихо. Через десять минут я сниму вам боль так, что выйдете прямой, как на смотру. И до самого Харбина забудете, что у вас есть поясница. Сверх того напишу рецепт мази, которая и вправду помогает, а не той скипидарной дряни, что вы в себя втираете без всякого толку.

Ротмистр молчал, переваривал. Боль, видно, держала его за горло крепко.

Я не торопил. Кто хоть раз ловил этот прострел в поясницу, тот меня поймёт. От такой боли человек на стену лезет и про долг забудет, и про присягу, лишь бы отпустило.

— Ждите меня, — сказал он унтерам, не оборачиваясь и не разгибаясь. — Я скоро.

Унтеры переглянулись. Приказ был странный, но приказ есть приказ.

Я повёл ротмистра к составу.

Шёл он тяжело. В одной руке удостоверение Стрелецкой, в другой — ее же фотоаппарат.

Поезд к тому часу уже собрали заново. Наш вагон стоял у самого пакгауза. Я завёл ротмистра в купе и задёрнул дверь.

— Шинель снимите. И китель. Пояс расстегните, — сказал я. — Ложитесь на полку, на правый бок, колени к животу. Как спите.

Он разделся, морщась на каждом движении, и улёгся, как было велено. Я задрал ему сорочку на пояснице и стал щупать.

От поясницы, слева от хребта, тянулся валиком напряжённый мускул, твёрдый, как доска. Я надавил, и ротмистр охнул, дёрнулся. Вот оно. Корешок зажат, мышца вокруг свело судорогой, и одно держит другое в замке, не выпуская. Пока не разомкнёшь, ни мазь, ни опий, ни молитва не помогут.