По платформе уже бежали люди с фонарями. Солдаты в шинелях пограничной стражи, с винтовками.

Появился и их начальник. Ротмистр пограничной стражи, немолодой, с темным обветренным лицом и седыми усами, при маузере в деревянной кобуре. Кравцов, как он назвался после.

Пока раненых сносили на платформу, выяснилось, как все вышло. Мину хунхузы заложили под путь, как водится, но рвануло не так, как они хотели. То ли заряд был слаб, то ли не весь взорвался. Рельсы уцелели. Взрывом только покалечило груженую песком платформу, которую толкал паровоз. Но не настолько, чтоб она перестала ехать. В общем, повезло. Если б она своротилась с пути, то все — поезд встал со всеми вытекающими последствиями. Даже ехали мы быстро, хотя паровозу было бы вполне по силам толкать ее, совсем побитую и искорёженную, десяток миль до станции. Вот это, наверное, картина. Ночь, тишина, кромешная темнота. И в ней едет что-то с жутким лязгом и скрежетом, высекая искры. Более демоническую картину трудно представить.

Но увы, заряд на пути — это было еще не все. Хунхузы били прицельно по паровозу, по будке, понимая простую вещь: встанет паровоз, встанет и весь состав. В будке было четверо. Машинист, помощник, кочегар, и при них военный комендант, унтер с револьвером и винтовкой, посаженный туда все контролировать. Сидел он у бокового смотрового окна, следил в темноте за путями и, называя вещи своими именами, стерег бригаду. Чтоб машинист с помощником, как начнется пальба, не побросали рычаги и вообще делали то, что нужно.

Машиниста убило сразу, первыми пулями, наповал, как ни прятался за мешками с песком. Следом положило кочегара. Помощник получил пулю в плечо, комендант в ногу, но оба остались в строю. Помощник, раненый, не дал поезду встать, прибавил ходу и погнал прочь от засады. А комендант встал к топке вместо убитого кочегара и, истекая кровью, кидал уголь. Так и довезли нас до станции.

Кроме паровозной бригады, в теплушках убило еще двоих солдат. Пуля сквозь дощатую стенку находит человека не хуже, чем в открытом поле.

На посту был свой лазарет, при гарнизоне, и при нем врач. Раненых внесли туда, в длинную комнату с беленым потолком, керосиновыми лампами по стенам и четырьмя столами под клеенкой. Пахло карболкой и йодоформом, привычно, по-больничному. От этого запаха мне самому стало спокойнее. Теперь работа, а не ожидание неизвестно чего.

Раненых набралось порядочно, со всего состава, не из одного нашего вагона. Поделили так. Пулевые взяли на себя фон Зигель (да, он сказал, что будет работать, несмотря на ранение, кремень человек), Назимов и здешний военный врач, по фамилии Гончар, у троих рук на это хватало. А я брал то, в чем понимал лучше прочих. Дерево.