Это от Николая, который сам болтал за десятерых и сплетни разносил по дому быстрее почты, прозвучало почти трогательно.

Скоро он принес обещанное. Вошел, прикрыл за собой дверь, высыпал на стол из бумажного кулька патроны. Желтые гильзы раскатились по сукну, блеснули в свете лампы.

— Тридцать. Считай.

Считать я не стал. Сколько есть, все мои. Сгреб ладонью в коробку.

— Верю.

Остаток вечера ушел на сборы. Форма, прочая медицина. Дыхательная трубка, резиновый мешок, тренажер. Нужен ли он на фронте? Черт его знает. Но, в принципе, отчитаться, что пригодился, можно. И даже нужно. Был на войне, испытывался там. Значит, все хорошо, по мнению чиновника. Уложил все очень осторожно.

Ну и, разумеется, активированный уголь и зеленку. У меня этого довольно большой запас. Удастся ли там его восполнить — кто знает. Зависит от того, где буду находиться. Активированный уголь при отравлениях средство незаменимое, а оно и в дороге отравиться можно чем угодно.

Дольше всего возился с пенициллином. Высушенные культуры я хранил двумя способами, чтоб совсем надежно. Пробирки с прокаленным песком, в который вмешаны споры, плотно закупоренные и залитые сверху свечным воском, чтоб ни капли сырости. И полоски фильтровальной бумаги, пропитанные бульоном со спорами, высушенные на тарелке и упрятанные в конверт. Часть забрал с собой, пробирки на дно саквояжа, конверт зашил под подкладку, ближе к телу. Часть оставил в квартире, спрятал по разным углам. Пусть ждет меня.

Потом начал подшивать свою форму (благо, умею). Закончил к полуночи. Сел на кровать, обвел глазами комнату. Письмо Анны лежало в ящике стола. Пусть лежит. Вернусь, достану и еще раз посмотрю на него. Или не посмотрю. Или не вернусь, и тогда все уже совсем просто.

Лег. Уснул быстро, без снов. Даже удивился сам себе.

Утром простился с Николаем еще раз. Он вышел на площадку в той же шинели, протянул руку, пожал крепко, от души. Похоже, совсем зауважал из-за моего отправления на фронт.

— Ну, бывай. Не лезь там, куда не просят.

— Постараюсь.

— Знаю я твое «постараюсь». — Он криво усмехнулся. — Вернешься, расскажешь, как там и что. Я буду тут. Меня туда не возьмут. А так бы конечно…

Аграфену застал внизу. Она распекала истопника за сырые дрова. Увидела меня с саквояжем, истопника отпустила взмахом руки, повернулась ко мне.

— Уезжаете все-таки.

— Уезжаю, Аграфена Тихоновна.

— Квартиру за вами держу. — сказала она.

— Благодарю вас, — ответил я и подумал — еще б ты не держала, деньги я заплатил, как за проживание.

— Сочтемся после. — Она оглядела меня с ног до головы. — Берегите себя там. Вы человек хороший и нужный, я таких за всю жизнь по пальцам пересчитаю. Руки мои помните? Никто помочь не мог, а вы за неделю.