Большего от нее ждать не приходилось, и этого было довольно. Я поклонился и вышел на улицу.

С прочими соседями прощаться не пошел. Купец Смородин с женой Варварой, чиновник Крестов, вдова Ольга и другие, я и здоровался-то с ними чуть ли не через раз, кивком. Незачем разводить церемонии.

На Николаевском вокзале с раннего утра творилось столпотворение. Народу набилось столько, что носильщики с тележками проталкивались боком и переругивались, расталкивая публику локтями. Под закопченными сводами стоял несмолкаемый гул, перекрытый время от времени паровозным свистком и лязгом сцепок. Пахло дымом. Я пробрался через толпу к платформе, отыскал свой поезд по номеру и сперва просто стоял, разглядывая его.

Поезд был длинный, в полтора десятка вагонов, и составлен из чего попало. Эдакий поезд — франкенштейн. В середине виднелись теплушки, товарные вагоны под солдат, с раздвижными дверями. Они были открыты настежь, из них валил махорочный дым, свешивались ноги в сапогах, слышались какие-то песни на разные лады. Еще были вагоны зеленые, третьего класса, уже забитые бородатыми мужиками, бабами с узлами и корзинами, чьими-то ревущими детьми. В конце тянулись хозяйственные платформы под брезентом, увязанные веревками, ящики, бочки, тюки прессованного сена. В самый хвост загоняли лошадей. Их вели по дощатым настилам в особые вагоны с зарешеченными окошками, кони упирались всеми четырьмя копытами, храпели, прядали ушами, косили налитыми глазами. Конюхи орали, тянули за поводья, кто-то сзади подталкивал. Одна гнедая кобыла встала намертво у самого входа, и вокруг нее уже собралась небольшая толпа советчиков, каждый знал, как надо, но толку особого не было.

По платформе текла толпа провожающих. Бабы голосили, цепляясь за солдатские рукава, кто-то совал в теплушку узелок, кто-то торопливо крестил вслед. Прошли две сестры милосердия в серых платьях и белых косынках с красным крестом, деловитые, с одинаковыми саквояжами, и я подумал, что, может, с ними и придется работать там, на той стороне. Офицер в новенькой шинели стоял у синего вагона, прощался с красивой дамой под вуалью. Держал ее за обе руки и говорил что-то вполголоса, она кивала, но глаза у нее были заплаканные. Поодаль денщик нервно караулил груду чемоданов и со злобой поглядывал на часы.

А ближе к голове стояли вагоны поприличнее. Синий, первого класса, для важных господ, с белыми занавесочками на окнах. И два желто-коричневых, второго.

Мне был нужен второй из них, второй вагон второго класса, так значилось в штампе на литере. Желтоватый кузов с темной коричневой полосой понизу, высокие окна с откидными форточками наверху, медные поручни у входа, начищенные до блеска проводницкой тряпкой. На крыше торчали жестяные вентиляторные грибки. Рядком, как шляпки. У подножки стоял проводник в форменной тужурке с бляхой на груди, проверял документы у входящих. Неспешно, с большим уважением к себе и своему труду.