Я слушал ее и догадывался, что главная беда не в сердце ее, а в голове. Война у нее была книжная, с картинки. Чистая палата, белые простыни, бледный слегка раненый красавец-офицер с благодарным взором. Подушку поправить, как же. А душа, она же сердце, постепенно начинает чувствовать, что не все так просто.

— Вера, — сказал я. — Скажите честно. Вы кровь видели? Не порез на пальце, а много крови.

— Н-нет, — запнулась она. — На курсах нам показывали картинки. Учили друг на друге накладывать жгут.

— Друг на друге. — Я помолчал. Все стало окончательно ясно, и я решил говорить прямо, без обиняков. Лучше сейчас, в чистом купе, чем увидеть все там своими глазами.

— Тогда слушайте. Туда, куда мы едем, приходит санитарный поезд. В нем сотни человек. У половины раны загнили еще в дороге. Знаете, как пахнет загнившая рана через трое суток на жаре? Нет, не знаете. И дай бог вам не узнать, да только придется.

Она вытаращила глаза.

— У многих гангрена. Это когда нога чернеет и гниет заживо, а человек еще жив и в памяти. Спасти его можно одним способом, отнять ногу. Без хлороформа иногда, потому что хлороформ кончился, его на всех не хватает. Держат вчетвером, а хирург пилит. И пилит быстро, потому что ждут еще тридцать таких же. А кричат они так, что вы этот крик потом во сне слышать будете. И ваша работа, Вера, будет не подушку поправлять. Ваша работа будет держать таз, куда падает отнятая рука. Отмывать засохшую кровь с клеенки, чтобы положить следующего. Выносить за теми, кто уже не встает. И так, покуда ноги держат.

Лицо у нее стало белеть второй раз за этот вечер. Но я не остановился. Если что, приведу в чувство, не самое сложное в моей медицинской практике.

— А самое скверное даже не раны. Самое скверное это тиф и дизентерия. Они не разбирают, герой ты или нет. Человек тает за неделю, и знаешь, что половина из тех, кого ты видишь, помрет, что бы ты ни делала. И вошь. Везде вошь. В волосах, в платье, в тюфяках. От нее и тиф. Вам, барышня, придется обрезать ваши волосы, потому что иначе там будет полно гнид. Война — она такая. Подушки и письма под диктовку тоже будут, не спорю. Раз в месяц, в хороший день.

— А раненые не всегда герои и не всегда благодарны, — добавил я тише. — Иной обругает вас последними словами от боли… вы таких слов, наверное, и не слышали. Другой помрет у вас на руках. И вы ничем ему не поможете. Вот к этому привыкнуть всего труднее.

Стало тихо. Слышно было только, как стучат колеса на стыках. Вера сидела не шевелясь. Потом губы у нее задрожали. Потом она заплакала, тихо, без всхлипов, просто потекли слезы. Она их не вытирала.