— Так точно. Там сдам бумаги заведующему распределением, и куда пошлют.

— Куда пошлют. — Он усмехнулся в бороду. — Ну да, у нас иначе не бывает. А пока, выходит, вы и не мой, и вообще ничей. Вольная птица. — Он снова усмехнулся. — Я слышал про вольных каменщиков, а оказывается, еще есть вольные врачи. Мне сказали, что в среднем вагоне какой-то сестре плохо стало, и доктор ее спас. Не вы ли?

— Я. Пароксизм у нее был, сердце частило. Обошлось.

— Без наперстянки, морфия, и прочего?

— Наперстянка тут была бы ни к чему. Слишком долго ждать.

Назимов покивал, будто отметил что-то про себя. Решил немного проверить уровень моей квалификации, спросил, не отвечу ли на некоторые вопросы, я пожал плечами.

Он спросил, чем я думаю спасаться от газовой гангрены в полевых условиях, когда раненый поступает через сутки после ранения, весь в грязи окопной, и рана уже пахнет. Я сказал, что без широкого рассечения и оттока тут ничего не сделаешь, что зашивать наглухо такую рану значит хоронить человека заживо.

Он согласился, сказал, что на турецкой как раз этому и выучился, дорогой ценой, через целые палаты, которые выкашивало нагноением, но большинство врачей с этим не согласно. Поговорили про карболку, про то, что ее льют где надо и где не надо, про сулему, про йодоформ, которого вечно не хватает. Про тиф и дизентерию, которые на этой войне, по слухам, валят народ гуще японской шрапнели.

Зашла речь и про обескровленных, которых на перевязочном пункте больше всего и жальче всего. Я сказал, что человека, потерявшего много крови, иногда можно поднять, если влить ему под кожу теплого солевого раствора, помногу и сразу, пока сердце еще тянет. Назимов слушал и согласно кивал.

— В Харбине, доктор, не обольщайтесь надеждами на спокойную жизнь, — сказал он, откинувшись к стенке. — Город забит до отказа, госпитали переполнены, людей не хватает, а порядка не хватает совсем. Распределяют кто во что горазд. Толкового хирурга могут засунуть писарем в канцелярию, а фельдшера поставить резать. Держитесь, пробивайтесь, не то сгинете в бумагах и сами не заметите как. Это я не для острастки говорю, а чтоб вы знали, к чему готовиться. Хотя может лучше сгинуть в бумагах, чем в окопе.

— Спасибо, что предупредили. Учту.

Толковый человек, подумал я. И, что особенно приятно, ни разу не спросил, на каком курсе я учился. Спрашивал про дело. С такими работать можно. Жаль, что не к нему еду, а неведомо куда.

— Что ж, — сказал он наконец. — В Харбине, может, и свидимся. Земля там тесная, все друг друга знают. Доброго пути, доктор. И послушайте совет — под пули не лезьте. Доктор, убитый геройски, пользы приносит ровно столько же, сколько любой другой убитый. То есть никакой.