В мой же вагон. Я шел сзади, шагах в пяти. Она миновала тамбур, прошла по коридору и скрылась в купе, не доходя до моего пару дверей. Я поравнялся, скользнул глазом. Дверь она прикрыть не успела или не сочла нужным. Купе пустое. То есть пустое от попутчиков. Барышня ехала одна.

Любопытно. Дама, которая берет целое купе второго класса себе одной и едет без горничной, без спутника, без никого. Деньги, стало быть, есть. А компании нет. Или нарочно нет.

Хотя мне-то что. Может, и к лучшему, что соседей у нее нет. Меньше людей — спокойнее в пути.

Я зашел к себе, задвинул дверь и снова достал чертов конверт. Пора решать этот вопрос. Хватит ему висеть над душой.

Резать край было нельзя, заклеено плотно, бумага хорошая, всякий надрез виден. Значит, будем «жарить». Но сургуч — штука капризная. Остыв, он делается хрупким, крошится, а от тепла плавится в две секунды. Греть надо снизу, под нашлепкой, между сургучом и бумагой, не трогая верхний оттиск с гербом. Нижний слой размягчится, печать отойдет целиком, а герб сверху останется как был.

Инструмент у меня имелся. Спиртовка в походной аптечке, без нее иглы не прокалить. Металлический шпатель, плоский, тонкий, как раз подлезть под сургуч. И тупой конец скальпеля на случай, если шпатель не возьмет. А чтобы герб не повело от лишнего жара, прикрыть его сверху тряпкой, смоченной в холодной воде.

План был недурен. Получится или нет, бог весть, сургуч мог весь потечь и тогда хоть выбрасывай. Но попробовать надо. Я поставил спиртовку, рядом положил шпатель и скальпель, налил в стакан воды и опустил туда вторую тряпицу. Достал спички, и…

И тут в дверь постучали.

Негромко, как-то женственно. Пришлось быстро все убирать.

— Войдите.

Дверь откатилась, и на пороге стояла она. Та самая барышня из ресторана.

— Простите ради бога. — Голос был мягкий, чуть виноватый. — Я узнала от проводника, что в этом вагоне едет доктор. Это ведь вы?

— Я. Дмитриев Вадим Александрович. Что-то случилось?

— Мигрень. — Она прижала пальцы к виску, поморщилась. — Ужасная мигрень, только что началась. В дороге со мной часто так бывает. Я бы не посмела вас беспокоить, но это сделалось невыносимо. У вас, может быть, найдется что-нибудь.

— Заходите, садитесь.

Она вошла, опустилась на край дивана напротив. Сказала, что ее зовут Софья, и тут же снова прижала ладонь ко лбу, очень страдальчески.

Мне это как-то не понравилось. Очень уж чересчур. Прям как на сцене.

Я придвинулся, взял ее за подбородок, повернул лицо к свету лампы. Заглянул в глаза.

И получил подтверждение своим мыслям.