Добрым словом и левым хуком можно добиться гораздо большего, чем одним добрым словом, подумалось мне. Перефразировал немного великого классика.

Кто-то наконец догадался зажечь фонарь, и теплушку залило обычным желтым светом. Лиловая лампа в моей руке теперь не нужна. Получивший в челюсть убийца оказался крепким, еще не успел упасть, а уже начал вставать, но на него накинулись со всех сторон. Жандарм, унтер, и свои же солдаты наперебой, будто только и ждали отмашки. Навалились, заломили руки, придавили коленом спину. Кто-то кричал «сильнее держи», кто-то, наоборот, говорил, что надо аккуратнее, чтоб не задушить. Связали ремнями и веревками, жандармы еще и наручники надели. Теперь человек лежал, отвернув лицо к стене, и молчал.

— Вещи его где, — сказал жандарм, отдуваясь. — Мешок, скатка, что там еще.

Принесли. Вытрясли прямо на доски, при всех. Портянки, ложка, кисет, прочее барахло. А на самом дне, завернутый в тряпку, лежал кожаный кошель. Тугой, увесистый по виду. Хотел, наверное, спрятать куда подальше, да не успел. Жандарм раскрыл его, заглянул, присвистнул и высыпал на ладонь горсть серебра и смятые бумажки.

— Кошель убитого, — сказал унтер глухо. — И его деньги.

Стало тихо. Все и так все поняли, что к чему, а тут еще и новые доказательства. Есть смысл о чем-то разговаривать с убийцей?

Суворин все же решил поговорить. Прошел вперед, присел над связанным на корточки, заглянул ему в лицо.

— Ну. Рассказывай, как было. Сам признаешься, легче будет, на суде зачтется.

Тот не ответил. Даже не пошевелился. Смотрел в стену, как смотрят, когда внутри уже все решено.

— Ты что, языка лишился? — Суворин повысил голос. — Спрашиваю, как убил.

Молчание. Жандарм шагнул к начальнику эшелона.

— Оставьте, ваше высокоблагородие. Чего вы из него тянете. И так все ясно как день. Кошель при нем, кровь на шинели, ротный деньги опознал… да их тут все опознают. Молчит и пусть молчит, его право. Он теперь до самого следователя ни слова не скажет, я эту породу знаю. А и скажет, так наврет. Ничего он к делу не прибавит, кроме вранья.

Суворин постоял еще, глядя на упрямый затылок, потом поднялся, держась за поясницу.

— Понятно.

Связанного подняли, поставили на ноги, повели к выходу. В дверях он на секунду уперся, обернулся и нашел глазами меня. Опять этот пустой взгляд. Я смотрел в ответ и думал, что он этим хочет сказать. Потом его пихнули в спину, и он вышел в начавшийся небольшой дождь.

А теперь дело за бумагами.

…В кабинете начальника станции Батраки горела керосиновая лампа под жестяным абажуром, и от нее по столу лежал желтый круг, а по углам копилась темнота. Народу набилось много. Суворин, Назимов, фон Зигель, я, старший жандарм с поезда, местный унтер из жандармского надзора, сам начальник станции, толстенький и заспанный, и при нем помощник, тощий, с чернильницей наготове. Тесно, накурено, кто-то один все распахивал форточку, кто-то другой тут же ее прикрывал.