— А не страшно вам ехать? — спросила она, не поднимая глаз от блокнота. — Только честно. Не для красного словца. На войну все-таки путь.

— Страшно, — сказал я. — Дурак тот, кому не страшно. Но страх, знаете, штука управляемая. Когда руки заняты делом, на страх времени не остается. Это я по больнице знаю. Покуда оперируешь, бояться некогда. Боишься потом, когда все позади.

Она на секунду подняла голову, поглядела на меня внимательно, и снова склонилась к бумаге. Эта фраза ей, видно, понравилась больше прочих.

— А японцев вы как, ненавидите? — спросила она. — Многие пишут, что надо ненавидеть. Враг, мол, злой и коварный, и прочее.

— Раненого японца я лечил бы так же, как нашего, — сказал я. — Под красным крестом враг кончается там, где начинается рана. А про ненависть пускай пишут те, кто на фронте не был и на него не собирается.

— Вы интересный доктор, — сказала она с одобрением. — Другой на вашем месте наговорил бы про долг, про отечество, про варвара-врага. Складно, в одну строку. А вы говорите все как-то иначе.

— Складно врать я не научился, — соврал я. — Некогда было. Пишите как есть, а уж в строку или нет, это уж как получится.

Она задала еще с десяток вопросов. Про лечебницу, снова про то, страшно ли мне ехать, про японцев, про новые лекарства поподробнее. Я отвечал коротко, кое о чем умалчивал, кое-что упрощал. Она кивала, записывала, переспрашивала. В деле своем она знала толк, это было видно. Вопросы цеплялись один за другой.

Наконец она захлопнула блокнот.

— Достаточно, — сказала она. — Выйдет славный очерк. Спасибо, Вадим Александрович.

Она спрятала блокнот с карандашом обратно в ридикюль и поднялась. Я тоже встал, чтобы проводить. И тут она, уже у двери, обернулась, шагнула ко мне и поцеловала. Коротко, но в губы.

— Это уже не для газеты, — сказала она, затем отстранившись. — Это просто так. От меня. Может, мы еще увидимся, когда доберемся до места. А может, и раньше. Дорога длинная.

— Буду безмерно счастлив, — ответил я.

И ведь не соврал. Не исключено, что наша история еще не дописана, мелькнуло у меня. Ну-ну. Дорога и впрямь длинная, до Харбина не одна сотня верст, а там и дальше. Времени вагон… и мы в соседних вагонах. Поглядим.

Она отодвинула дверь и вышла. Я слышал, как ее шаги удаляются по коридору.

Постояв немного, я тоже вышел. Тут же из офицерского купе высунулся Смирнов. Поджидал, не иначе.

Он подошел ко мне с самой хитрой улыбкой, какую только можно вообразить.

— Ну, доктор? — сказал он, понизив голос и подмигнув. — Как она, журналисточка? Отблагодарила, как полагается?