Я быстро прикинул наши силы. Наш пик Сердца — один, Лядов. Поздних Сердец — девять, если считать меня. Средних Сердец — чуть больше двадцати по всем бандам. Плюс перевес в две сотни общих бойцов. Численно и по сумме сил мы превосходили.

Но Вороны не выглядели ни напуганными, ни даже напряженными. Они стояли как каменные идолы и просто смотрели на нашу толпу. Как будто чего-то ждали. Или на что-то рассчитывали. Эта уверенность резала нервы.

Наша разношерстная армия, поскрипывая и гремя оружием, растеклась по полю, образуя неровную дугу напротив них. Банды не смешивались, каждая держалась своим куском. Я поставил свой отряд на правом фланге, рядом с людьми Червина. Велел построиться в две шеренги.

Вирр прижался к моей ноге, низко урча, шерсть на его загривке стояла дыбом. Он скалился в сторону Ворон, обнажая длинные клыки. Он чувствовал то же, что и я — что-то было не так. Слишком тихо. Слишком спокойно.

Лядов вышел вперед на несколько шагов, отделившись от наших рядов. Его голос, резкий и громкий, понесся через поле:

— Последний раз предлагаю по-хорошему! Убираетесь из Мильска и с прилегающих земель. Не лезете в наши дела. И можете уйти сейчас же, сохранив лица и жизни!

Ответом было движение в центре строя Ворон. Они расступились плавно, без суеты, и вперед вышел их лидер.

Большой. Это имя ему подходило идеально. Ростом хорошо за два метра. Но он был не просто высоким — массивным. Огромный живот, обтянутый броней, не выглядел дряблым: он был твердым, как бочка, поставленная на невероятно мощные, как столбы, ноги. Его плечи были шире, чем у любого кузнеца, а руки, покрытые синеватыми жилами, казались толщиной с мою талию. Вряд ли это было буквально так, но мужик и правда был Большим.

На его правом плече лежал топор. Не секира, а именно огромный, грубо выкованный топор. Рукоять — метра полтора из темного, полированного дерева. Лезвие — широкое, тяжелое, с толстым обухом. Весил этот монстр, на глаз, килограммов под двадцать, если не больше. Однако мужик нес его на плече так легко, как обычный человек несет зонт.

Большой остановился в двадцати шагах от своих людей, уставился на Лядова. Его лицо было широким, обветренным, с маленькими, глубоко посаженными глазками, в которых светилась непробиваемая уверенность. Он медленно опустил топор с плеча, упер его обухом в землю.

— Ультиматум твой, — прогремел он хриплым басом, который, казалось, исходил из самой земли, — засунь себе в жопу. И крути там, пока не посинеешь. Мы никуда не уходим. Мы будем драться.

Лядов ничего не ответил. Он не стал кричать, угрожать, повторять условия. Просто вернулся к нашим рядам. Его лицо было каменным. Он знал, что слов больше не будет.