Часа через три, когда гулянка пошла на спад — голоса стали тише, тосты короче, а двигающиеся тела медленнее, — Червин поймал мой взгляд через весь зал. Кивнул едва заметно в сторону.
Я поднялся, стараясь не шататься. Ноги слушались, но в голове шумело — самогон оказался крепче, чем я думал. Прошел мимо столов, хлопнул по плечу Семена, который уже клевал носом в кружку с недопитым пивом.
В кабинете было тихо. Свет от лампы падал на стол, на потертое кресло с продавленным сиденьем, на старую карту Мильска, приколотую к стене булавками. Червин сел за стол, жестом предложил мне сесть напротив. Кресло скрипнуло подо мной.
Он молчал, глядя на меня. Взгляд его был странным — не тем, которым он смотрел обычно. Более мягким, и в то же время более напряженным.
Потом заговорил:
— Саша. Я хочу спросить тебя об одной вещи. Ты только подумай хорошо, прежде чем отвечать.
Я насторожился. В голове пронеслось сразу несколько вариантов — о банде, о будущем, о Роканиксах.
— Спрашивай.
Червин помолчал еще немного, будто собирался с духом. Провел ладонью по лицу, потер переносицу.
— Ты не против, если я тебя официально усыновлю?
Глава 22
Я замер.
— По-настоящему. Чтобы все знали: ты — мой наследник. Моя кровь. Чтобы уже не было важно, родной ты или нет.
В груди что-то дрогнуло. Теплое, тяжелое, непривычное. Я не ожидал такого. Совсем.
— Иван Петрович… — начал я.
— Погоди, не отвечай сразу. — Он поднял руку, останавливая меня. — Я понимаю, что у тебя есть настоящие родители. И не собираюсь их заменять. Просто… Если бы у меня был сын, я хотел бы, чтобы он был таким, как ты. Честным, сильным, верным. Способным думать не только о себе.
Я смотрел на него. На лицо, изрезанное морщинами. На пустой рукав, аккуратно подвернутый и закрепленный булавкой. На глаза, в которых сейчас не было ни хитрости, ни расчета — только искренность и что-то очень похожее на надежду.
— Я безмерно уважаю тебя, Иван Петрович, — сказал медленно, чувствуя, как тяжело даются слова. — Ты дал мне больше, чем кто-либо. Ты поверил в меня, когда я был никем. Ты научил меня многому. Ты рисковал ради меня. Но…
Вздохнул, собираясь с мыслями. В голове всплыло лицо Звездного. Письмо от Федора Семеновича. Имена, выжженные в памяти: Дмитрий Владимирович и Анна Георгиевна Ясеневы.
— У меня есть родители. Они мертвы, я их никогда не видел, но они были. Я не могу от них отказаться. Даже ради тебя. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — Прости.
Червин смотрел на меня несколько секунд. Потом грустно усмехнулся — криво, одними уголками губ.
— Я так и думал, что ты откажешься. — Он покачал головой, и в этом движении не было обиды, только усталое понимание. — Что ж, это правильно. Чти родителей, Саша. Это дорогого стоит. Те, кто забывают корни, превращаются в перекати-поле.