Игорь слушал, его взгляд стал более собранным. Когда я закончил, в его глазах что-то быстро мелькнуло — моментальная переоценка, просчет новых вариантов. И вдруг он начал смеяться.

Сначала тихо, сдержанно — лишь плечи слегка вздрагивали. Потом громче. Смех был не издевательским, не притворным, а каким-то искренне удивленным, даже восхищенным, гулким и резонирующим в каменном зале.

Он смеялся, запрокинув голову назад, хлопая одной ладонью по поверхности воды, создавая мелкие брызги. Смеялся долго, может, полминуты, и это время тянулось в тишине, нарушаемой только этим смехом и легким шипением пара.

Я не двигался, не менял выражения лица. Не понимал, в чем конкретно заключалась шутка, но сдерживал любое проявление недоумения, раздражения или нетерпения. Просто ждал, сохраняя нейтральную позу, следил за его руками, за торсом — на всякий случай.

Наконец Игорь успокоился, вытер ладонью слезу, выступившую в уголке глаза, и вздохнул, все еще широко улыбаясь.

— Черт возьми, — выдохнул он, и голос еще слегка дрожал от остатков смеха. — Знаешь, чему ты очень быстро, пугающе быстро научился за… сколько? Четыре месяца с нашего знакомства? Ты научился знать себе цену. Не ту, которую тебе навязывают другие, а которую ты сам определяешь. Это редкий и очень, очень дорогой навык. Большинство либо завышают ее из гордыни и остаются ни с чем, либо продаются за гроши из страха и нужды. А ты… ты предлагаешь ровно столько, сколько сможешь дать. И не делаешь из этого представления. Блестяще. Просто блестяще.

Я ничего не ответил на его слова. Внутри, за маской спокойствия, мысль мелькнула короткой, холодной вспышкой: цена этому навыку — жизни Севы, Петра, других ребят, которых я потерял за эти четыре месяца.

Плата за знание своей истинной цены была слишком высокой, оплаченной кровью, а не деньгами. Но я не сказал этого вслух. Это было не для его ушей.

Игорь перестал улыбаться. Он отпил из чашки последний глоток, поставил ее обратно на поднос, услужливо поднесенный слугой, с легким стуком фарфора о дерево и откинулся на мраморный бортик, запрокинув голову, глядя на плотный пар, медленно поднимавшийся к темным сводам потолка.

— У меня есть дело, — сказал он наконец. Голос прозвучал ровно, без следов недавнего смеха. — Как раз к началу лета. Идеально вписывается в твой график.

Он повернул голову, и его взгляд снова стал острым, деловым.

— Ты, наверное, в курсе, что Топтыгины выросли не из дворянских покоев, а из бюро сопровождения? По сути — из наемников, охраны. У нас поэтому и традиции остались… специфические. Каждый год в мае глава рода — мой отец — дает своим взрослым сыновьям одно задание. Его нужно выполнить к последнему числу месяца, к тридцать первому мая. Кто справится лучше всех по итогам — получает его благосклонность, щедрые награды из семейной казны, доступ к ресурсам. И одну особую привилегию. Право объявить одному из проигравших братьев «год тишины».