— Не выпустит, мама, — спокойно ответила я. — Поэтому Еремей её не увидит.
Я аккуратно сложила плед и завернула его в чистую рогожу. Затем туго перевязала свёрток бечёвкой.
Шёл седьмой день нашей отсрочки. До возвращения старосты оставалась ровно неделя.
— Завтра на рассвете я ухожу на уездный тракт, — сказала я, затягивая последний узел. — Пойду на постоялый двор к кабатчику Прохору. Этот плед должен превратиться в серебряные монеты. Только серебро спасёт нас от долга.
Мама испуганно перекрестилась, а Уля крепко прижалась к моему боку.
Впереди ждала зимняя дорога через лес. Но отступать мне было уже некуда.
Глава 12. Лесная тропа и запах волчьей сырости
Рассвет седьмого дня едва брезжил сквозь тяжёлые, налитые снегом тучи, когда я затянула на талии старую отцовскую верёвку поверх дырявой серой свитки. Под неё, прямо к телу, я надёжно спрятала отцовский нож в деревянных ножнах. Огромный свёрток с цветным пледом, укутанный в рогожу, я пристроила за спиной, завязав лямки крест-накрест на груди. Вещь была лёгкой, но объёмной, из-за чего я казалась себе неуклюжим горбатым жуком.
В избе было тихо и тепло — дубовая плаха от верстака ещё дышала в печи густым, малиновым жаром. Мама Василиса сидела на лавке у окна, бледная, с прижатыми к груди руками. В её глазах застыл глухой, вековой страх крестьянки, отпускающей дочь в неизвестность.
— Ксюша… — прошептала она, и губы её задрожали. — Одумайся, дочка. Три версты через глухой высел до тракта. Мороз-то ладно, а ну как волки? Или люди лихие у кабака перейдут дорогу? Отдай ты плед Еремею, пусть избу забирает, уйдём в город, в приживалки…
— Не уйдём, мама, — я подошла к ней, наклонилась и крепко поцеловала в холодную щёку. — В приживалках нас с Улькой через год на улицу выкинут. Живите тихо, дверь изнутри на засов заприте и никому не открывайте, пока я трижды в косяк не постучу. Уля, слушайся маму.
Малышка, сидевшая на печи, шмыгнула носом и усердно закивала, кутаясь в отцовский тулуп.
Я шагнула за порог.
Холодный морозный воздух тут же ударил в лицо, заставив лёгкие Ксении сжаться. Я судорожно вздохнула. Шестьдесят шесть лет прежней жизни приучили меня к асфальту и теплу, но это молодое тело, хоть и было истощено, обладало упрямой крестьянской выносливостью. Поправив шерстяной платок, я двинулась по узкой заснеженной тропинке, ведущей мимо последних деревенских изб в сторону леса.
Деревня Глуховка спала. Лишь у одного двора лениво тявкнула и тут же смолкла лохматая шавка. Я миновала покосившийся плетень кумы Марфы и нырнула под тёмные, тяжёлые своды хвойного бора.