«Если вещь имеет цену, её нужно показать тому, кто может заплатить за неё прямо сейчас, не дожидаясь окончания двух недель», — подумала я.
В уездный город мне пешком не дойти — замёрзну по дороге. Но завтра суббота. В субботу в нашу Глуховку всегда приезжает старьевщик и мелкий торговец — дядька Тихон на своей старой телеге, запряжённой хромой кобылой. Он меняет деревенским бабам соль, мыло, керосин и спички на шкуры, топленое масло или старое тряпьё. К нему сходятся со всей деревни.
Я обернулась и посмотрела на маму. Подкрепившись горячей похлёбкой, она снова крепко и мирно заснула, укутанная в пушистое серое облако.
«Придётся мне этот первый плед у неё завтра на пару часов забрать, — решила я. — Пойду к телеге Тихона. Посмотрим, какую цену дадут за моё хобби на местном рынке».
Глава 5. Телега дядьки Тихона
Субботнее утро встретило нас глухим, серым рассветом. За маленьким, мутным оконцем избы кружилась редкая, ленивая крупа первого настоящего снега. Воздух в доме за ночь остыл, и у меня изо рта шёл густой пар.
Я тихонько, стараясь не скрипеть досками пола, встала с лежанки. Тело Ксении после вчерашней похлёбки и короткого сна чувствовало себя чуть бодрее, но внутри всё равно сидела тянущая, голодная пустота. Уля спала, свернувшись плотным калачиком и поджав коленки к подбородку. Мама Василиса лежала на печи неподвижно. Я испуганно замерла, вглядываясь в её фигуру, но через секунду облегчённо выдохнула — мамино плечо мерно поднималось и опускалось.
Из-под края помпонного пледа виднелось её лицо: бледное, но без той серой предсмертной тени, что пугала меня вчера. Живое тепло овчины берегло её всю ночь.
«Прости, мамушка, мне нужно одолжить твоё одеяло», — мысленно извинилась я.
Осторожно, буквально по миллиметру, я потянула за край пушистого серого полотна. Василиса во сне тихонько вздохнула, повернулась на бок, но не проснулась. Вместо пледа я аккуратно укрыла её старым отцовским тулупом.
Он был тяжёлым и жёстким, но печь ещё держала остатки вечернего жара, так что мама не должна была замёрзнуть за пару часов.
Я свернула плед. Он оказался на удивление объёмным, но лёгким, словно охапка сухого сена. Чтобы не привлекать лишнего внимания по дороге, я замотала его в старую, чистую мешковину и перевязала обрывком бечёвки.
Напоследок я подошла к лежанке сестры, поправила на ней лоскутное одеяльце и шепнула:
— Я скоро, Улька. Принесу хлеба.
Обув поршни и накинув свою единственную серую свитку, я вышла на крыльцо. Морозный воздух тут же укусил за щёки и пробрался под тонкую ткань одежды. Деревня только просыпалась. Кое-где над крышами уже вились тонкие струйки сизого дыма — бабы растапливали печи. Под ногами хрустела подмёрзшая, схваченная ледком грязь.