В самом углу, под ворохом старой соломы, мои пальцы наткнулись на деревянный ларь. Я с трудностями откинула тяжелую крышку и замерла.
Там не было зерна. Там не было муки. Весь огромный ящик доверху был забит грязной, свалявшейся, нечесаной овечьей шерстью. Серые, бурые, белые клочья. Отец состриг её перед тем, как скотину забрали за долги. Продать не успел. В таком виде — с репьями и грязью — этот мусор никто бы не купил. На пряжу пустить тоже нельзя: прялку у нас отобрали.
Для любого местного жителя этот ларь был полн бесполезного хлама. Но для меня, которая последние десять лет прошлой жизни спасалась от одиночества рамным ткачеством, это выглядело как путевка в жизнь.
Я запустила руки в шерсть. Натуральная, жирная, очень плотная. Если её отмыть, вычесать... Прялка не нужна. Спицы не нужна. Ткацкий станок не нужен.
«Нужен квадрат, гвозди и топор», — пронеслось в моей голове.
Я выпрямилась. В моих девичьих глазах, минуту назад полных растерянности, загорелся холодный, расчетливый огонек взрослой женщины, которая точно знает, что делать.
Глава 2. Запах овчины и мозоли
Первым делом я вернулась в избу, таща в охапке огромный, тяжелый клок серой шерсти из отцовского ларя. Изба встретила меня сыростью и тишиной. Уля сидела на полу у остывающей печи, пытаясь согреть ладошки собственным дыханием. Заметив меня с ворохом грязных колтунов, она испуганно захлопала ресницами. — Ксюша, зачем тебе эта грязь? Мама говорит, её только выкинуть… она невкусная, — тихонько пролепетала сестрёнка.
— Мама сейчас болеет и многого не знает, — я ласково щелкнула её по курносому носу, аккуратно сваливая шерсть на чистую рогожку. — Из этой грязи, Улька, мы с тобой сделаем такое чудо, что даже у старосты челюсть отвиснет. Поможешь мне? Она же тёплая, чувствуешь?
Девчушка усердно закивала. Назначив её «главной по выковыриванию репьев», я принялась за дело. Шерсть была в ужасном состоянии: свалявшаяся, в навозных корках, густо пересыпанная сухой травой и колючками. Жизненный опыт подсказывал мне — мыть её в ледяной речке в моём нынешнем, едва оправившемся от лихорадки теле, было бы чистым самоубийством. Слягу с воспалением лёгких — и девчонки точно погибнут.
Я натаскала из колодца ведра три воды, растопила печь последними сухими поленьями и нагрела её в огромном чугуне. Мыла в доме не было, зато в углу стояла кадушка с древесной золой. Настоящий сиротский щелок! Я залила золу кипятком, процедила и опустила туда первую порцию шерсти. Овечий жир — ланолин — поддался неохотно, пуская по избе густой, специфический запах хлева.