Я завязала первый тугой узел на рогоже и уверенно закинула свёрток за спину. Повернулась, собираясь идти к выходу.
Один шаг по грязному полу кабака.
Второй шаг.
— Погоди, девка упрямая! — раздался сзади резкий, хозяйский голос Фомина. — Стой, говорят тебе. Чистый бес в юбке, откуда только взялась такая в лесах...
Я остановилась у самой двери, но оборачиваться не спешила.
Купец подошёл ближе, сердито сопя и вытаскивая из-под лисьей шубы тяжёлый кожаный кошель. Он развязал шнурок и достал три крупные серебряные монеты.
— Три рубля серебром, Ксюшка, — жёстко сказал Фомин. — И это моё последнее купеческое слово. Либо забираешь монеты прямо сейчас, либо ступай на свой тракт и ищи другого покупателя.
Я быстро просчитала всё в уме. Три серебряных рубля полностью перекрывали долг Еремею и оставляли запас на будущее.
Наша свобода лежала сейчас на ладони купца.
Я сняла свёрток со спины и положила его на стол.
— По рукам, Савелий Иванович, — спокойно ответила я. — Забирай плед.
Я взяла серебро. Тяжёлые монеты приятно оттянули карман свитки.
Фомин довольно хмыкнул, подхватил плед и ушёл к своим саням.
Прохор Савельич смотрел на меня так, словно увидел чудо.
— Ну и девка... — покачал он головой. — Самого Фомина вокруг пальца обвела.
— Налей мне горячего взвара и дай ломоть хлеба с салом, Савельич, — сказала я, садясь ближе к печи. — Мне ещё домой возвращаться. И со старостой Еремеем разговор впереди непростой.
Кабатчик тут же засуетился.
Я устроилась на лавке у горячих изразцов. За окном кружил снег. В кармане глухо звенели серебряные монеты.
Самая тяжёлая часть плана была выполнена.
Теперь оставалось вернуться в Глуховку и доказать Еремею, что сироты тоже умеют платить по долгам.
Глава 15. Княжеский чекан и волостная книга
Дорога назад через горельник и малинник показалась мне куда короче. То ли оттого, что за спиной больше не висел огромный, неуклюжий свёрток, то ли потому, что в правом кармане моей дырявой свитки глухо и весомо звенели три серебряные монеты. Волки больше не показывались — сырой лесной ветер завывал в верхушках вековых елей, унося прочь остатки волчьей сырости и кабацкого угара. Я шла ходко, почти не чувствуя усталости. Юное тело Ксении, подкреплённое горячим взваром и ломтем сала у Прохора, словно налилось новой, упрямой силой.
В Глуховку я вошла в самый полдень. Снегопад поутих, но мороз прижал крепче. Деревня казалась вымершей, лишь над крышей избы старосты Еремея вился жирный, густой дым — там пекли белые пироги.
Я не пошла домой. Повернула сразу к волостной избе — крепкому деревянному срубу под тесовой крышей, где староста вершил суд и хранил приходные книги. У крыльца на привязи стояла знакомая кобыла Еремея, запряжённая в нарядные лёгкие сани. Значит, хозяин внутри.